ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Если она пыталась удержать его, он раздражался, а оставаясь, часами неподвижно сидел в кресле у намина – молча, покорно, словно в прострации. Затем в какой-то момент резко поднимался и уходил из дому, тан и не произнеся ни слова.
Когда Дэвид находился в таком состоянии, бесполезно было уговаривать его заняться чем-либо, поскольку в тот момент все на свете казалось ему бесполезным: он не мог ни читать, ни слушать любимую музыку, ни даже есть. Единственное, чего он хотел, – это чтобы все оставили его в покое.
В такие минуты у Клер просто опускались руки. Ведь ей тан недавно и с таким трудом удалось заново поверить в себя – благодаря все большему удовлетворению успехами своего дела, но также и от любви и поддержки Дэвида, – а тут ей начинало казаться, что все опять рушится.
Она никогда не просила у Дэвида объяснений по поводу этих странных перемен его настроения, но тут, услышав, что он собирается уйти в свой собственный день рождения, когда она стоит на пороге в ожидании гостей, она вскрикнула:
– На этот раз ты должен объяснить мне! В чем я виновата?
– Я уже говорил тебе, Клер, ты здесь ни при чем. Пожалуйста, позволь мне уйти. Сейчас я не могу ничего объяснять.
По лестнице зашлепали шаги Джоша. Вскоре появился и он сам, облаченный в новые джинсы. Увидев лицо матери, он перевел взгляд на Дэвида и настороженно спросил:
– Сто слуцилось?
– Да ничего, Джош, – торопливо ответила Клер. – Мы просто разговариваем.
Удовлетворенный, Джош затопал в сад: он собирался забраться на свою любимую яблоню. Следом за ним пулей вылетел Дэвид.
Друзья Клер удивились и огорчились, узнав, что у Дэвида внезапно разыгралась мигрень.
Друзья Дэвида – кое-кого из них Клер видела впервые – не сказали ничего, но обменялись быстрыми понимающими взглядами и принялись с воодушевлением расхваливать ее домашнее вино.
На следующий вечер, как только Клер уложила Джоша в постель, входная дверь хлопнула. Она поняла, что это Дэвид.
Клер не поспешила ему навстречу, а осталась сидеть в кухне за столом, облокотившись на сосновые доски и подперев руками подбородок. Когда Дэвид вошел, она проговорила:
– Я отдала бы все на свете, чтобы понять, почему это с тобой происходит, попытаться помочь тебе.
– Прости. Когда это на меня находит, я не могу никого видеть. Не могу ни работать, ни разговаривать. Тогда я даже срываю деловые встречи.
– Но почему? Что с тобой? – спросила Клер, чувствуя подступающее отчаяние – как тогда, когда впервые на ее глазах ее добрый, веселый возлюбленный, такой нежный, чуткий, понимающий ее и чувствующий тан же, как она, вдруг превратился в угрюмого нелюдима, само присутствие которого давило на нее, как тяжкий груз. Иногда это продолжалось несколько дней кряду, и если при этом – изредка – Дэвид все же оставался у Клер, после его ухода она ощущала себя опустошенной внутренне и измученной физически.
– Я же говорил тебе. У меня бывают приступы депрессии. Я чувствую себя, как крыса в западне.
– Но ведь, наверное, как раз в это время тебе особенно нужны любовь и поддержка. Чтобы рядом был кто-то, кто налил бы тебе выпить, поставил хорошую пластинку, приготовил что-нибудь вкусненькое…
– От этого мне становится еще паршивее. Если я вижу, что ты стараешься подбодрить меня, это только ухудшает дело, потому что меня начинает мучить совесть.
– Ты советовался с врачами? – помолчав, спросила Клер.
– Наш семейный доктор говорил, что я слишком замкнут, слишком жалею себя и что мне нужно просто постараться освободиться от этого. Но когда я впадаю в депрессию, – Дэвид беспомощно пожал плечами, – все люди, все интересы, все дела для меня теряют смысл, как будто уменьшаются… пока не исчезнут вовсе. Я не могу ни думать, ни говорить, ни сосредоточиться на чем-нибудь – иногда не могу даже двигаться, – и чувствую себя подвешенным в какой-то черной пустоте. Даже сказать кому-нибудь „да" или „нет" мне стоит огромного труда. Я ощущаю себя бесполезным, никому не нужным, меня охватывает страх. Наверное, это звучит мелодраматически, но у меня возникает такое чувство, будто я попал в западню и нет никакой надежды выбраться из нее. Когда это случается, мне начинает казаться, что я почти всю жизнь прожил в этом состоянии и что на сей раз мне уж точно не выбраться.
– Но ведь должно же быть какое-то средство от этого!
– Единственное средство – это время. Мне просто хочется побыть одному, чтобы никто не привязывался ко мне, не задавал никаких вопросов – даже самых простых. Я сижу и молю Бога, чтобы все это прошло. Ты должна понять, что ничем не можешь помочь мне. Ни ты, ни кто-либо другой. Тем, кто пытается это сделать, становится так же паршиво, как и мне. Так что я уже давно усвоил, самое лучшее, что я могу сделать в такой момент, – это уйти куда-нибудь подальше от всех и отсидеться там.
– А твои сотрудники знают об этом? – спросила Клер, безуспешно стараясь понять. Эти внезапные перевоплощения Дэвида казались ей столь же невероятными и ужасающими, как превращение мистера Хайда в доктора Джекилла.
– Это всегда создавало мне проблемы на работе. В последний раз, когда мне было особенно худо, я попросил дядю помочь мне.
Дядя Дэвида, убедившись, что ни настойчивость, ни терпимость, ни медицина, похоже, не в силах решить эту проблему, помог племяннику организовать небольшую частную практику в сельской местности, где тот в меньшей степени, чем в Лондоне, зависел от обстоятельств и был сам себе голова.
– Мои коллеги – люди понимающие и тактичные, – продолжал Дэвид, – они просто не подают виду, что замечают за мной какие-то странности. И это самое лучшее, что они могут сделать.
– Тогда и я буду поступать так, если ты действительно хочешь этого, – сказала Клер.
После этого разговора она поняла, что ей не следует пытаться завладеть Дэвидом, что называется, с руками и ногами. Интуиция подсказывала: если она хочет, чтобы он оставался с ней, он должен чувствовать себя достаточно свободным для того, чтобы уйти. А она должна научиться доверять его любви и не задавать вопросов по поводу его отсутствия или внезапных исчезновений.
В свою очередь, Дэвид не был ни ревнивцем, ни собственником, – он старался предоставлять Клер такую же свободу и право на собственные тайны, какую та давала ему. Дэвид не понимал, что этого ей хотелось меньше всего.
Суббота, 21 сентября 1968 года
В спальне Дэвида, став коленями на кресло у окна и облокотившись о подоконник, Клер наслаждалась зрелищем раскинувшегося внизу Бата едва ли не с высоты птичьего полета. Город, сложенный из золотистого камня, казался прелестной хрупкой игрушечной копией классических греческих городов, еще более очаровательной благодаря зеленым полукружьям и прямоугольникам скверов и площадей.
Дом Дэвида (заложенный предыдущим хозяином и выкупаемый Дэвидом в рассрочку) возвышался на самом краю зеленой чашеобразной долины, в которой, словно в гнезде, покоился Бат. Мебели в доме было немного, но весь он дышал спокойствием и удивительным уютом: казалось, он был создан для того, чтобы, забравшись в него осенью, свернуться в клубочек и заснуть на всю зиму, а пробудившись, чуть ли не сожалеть о приближении лета. То был дом, и этим все сказано.
Этажом ниже, под спальней, находилась гостиная, битком набитая книгами. Полок давно уже перестало хватать, так что пачки книг громоздились прямо на полу вдоль стен, в дверях и даже на лестнице.
Под гостиной располагалась просторная кухня, вся в топазово-желтых тонах, с двумя окнами – одно напротив другого, – из которых открывались великолепные виды. Дом стоял на склоне холма, и с улицы можно было войти прямо в кухню. Все стены были увешаны картинами, фотографиями и Бог знает чем еще: чертежи зданий и помещений соседствовали с детскими рисунками, старинные акварели с видами Бата – со снимками друзей, почтовые открытки – с репродукциями Матисса и Хокни.
Два нижних этажа занимали рабочие помещения. Дом окружал тенистый маленький садик, а за его оградой, на лугу, паслись черно-белые фрисландские коровы. Когда Дэвида охватывала очередная депрессия, он частенько уходил в дальний конец сада и сидел там часами, ссутулившись, тупо глядя то ли на коров, то ли просто в пространство.
Услышав шаги Дэвида, поднимавшегося по лестнице, Клер скрестила пальцы и мысленно пожелала: пусть у него сегодня будет хорошее настроение и пусть оно продлится до самого конца концерта, на который они идут.
Дэвид торопливо вошел в спальню:
– Нам пора! А ты надень-ка лучше свитер. Ты же знаешь, как в конце сентября погода вдруг меняется ни с того ни с сего.
Выдвинув один из ящиков комода, он извлек оттуда зеленый свитер и бросил ей.
– По-моему, Бат – самый прекрасный город в мире, – мечтательно произнесла Клер, закрывая окно.
– Менее всего это заслуга отцов города. Когда Джон Вуд предложил свой план реконструкции, Батской корпорации он не понравился, так что бедному мистеру Вуду пришлось производить ее, что называется, по кусочкам, начиная с Королевской площади.
Дэвид сам принимал участие в работах по реконструкции, восстановлению и очистке города – а это было делом небыстрым: во многих местах в старый камень глубоко въелась сажа от печных труб времен королевы Виктории, а также от паровозного дыма; кое-где еще виднелись воронки – последствия рейдов германской авиации, бомбившей Бат в сорок втором. Дэвид уверял, что еще больший, чем во время войны, ущерб был нанесен городу после нее, когда недальновидные планировщики сносили домики рабочих, построенные еще при короле Георге и королеве Виктории, и воздвигали на их месте безликие, уродливые многоквартирные здания.
Дэвид и Клер спускались с холма, оставляя в стороне выстроившиеся классическим полукругом небольшие, изящные дома с колоннами у входа. Клер на минуту задержалась на каменном тротуаре, чтобы рассмотреть витрину магазинчика, где были выставлены прелестные детские вещи.
Дэвид мягко потянул ее за руку:
– Пойдем! Ты же знаешь, Джош ни за что не наденет эти „богаческие" штучки.
– Нужно было взять его с собой.
– Да перестань ты терзаться угрызениями совести из-за того, что в кои-то веки оставила его дома! Ему там гораздо лучше. Они с Бетси собирались лепить пряничных человечков. – Бетси, помогавшая Клер в пекарне, осталась у нее ночевать.
– Я не могу отделаться от ощущения вины перед ним за то, что лишила его всего, что он мог бы иметь… А хуже всего себя чувствую, когда приближается Рождество.
– Я возьму вас обоих с собой кататься на лыжах, – напомнил Дэвид.
– Да-да, я помню. Ты просто замечательно относишься к Джошу. Но знаешь, теперь я понимаю, что никто – будь даже он трижды замечательным – не может заменить ребенку родного отца.
– Что ж поделаешь, развод – это один из фактов жизни современных детей.
– Хотела бы я получить развод, – усмехнулась Клер.
Сэм, не желая признаваться в собственной неверности, отказывался дать развод Клер, хотя теперь вполне мог сделать это, поскольку истекло уже три года с тех пор, как она ушла от него. Если он будет продолжать настаивать на своем, по британским законам Клер предстояло оставаться его женой на веки вечные: поскольку именно она бросила его, она и признавалась виновной стороной.
– Не понимаю, почему ты не можешь этого сделать, – отозвался Дэвид.
– Нет оснований. Если исключить неверность, таким основанием может служить только жестокое обращение – что очень трудно доказать в британском суде, – либо душевная болезнь. На моей памяти Сэм не сходил с ума, никого не насиловал, не грабил, не избивал, не занимался содомским грехом, так что – никаких разводов.
– Да, в конце концов, кому какое дело, замужем ты или нет? – пожал плечами Дэвид. – По-моему, тебе следует просто наплевать на всю эту юридическую тягомотину. Джош вполне счастлив. Ты достаточно зарабатываешь сама, ни от кого не зависишь, и тебе не приходится отступать от своих идей и принципов.
– Все это благодаря твоей поддержке, – благодарно улыбнулась ему Клер.
Дэвид всегда помогал ей – порой советуя, порой возражая – жить собственным умом. Он уговорил ее заняться новым для нее делом, он утешал ее, когда бюрократические препоны начинали казаться ей непреодолимыми.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51

загрузка...