ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

А он был прямо-таки мастером своего дела – мог обвести вокруг пальца кого угодно.
Элинор покачала головой:
– Не стоит искать мне оправдания. Ни сейчас, ни потом – никогда больше. Ведь я могла остановить все это прежде, чем оно началось. И я знаю, почему я этого не сделала.
Все взгляды устремились на Элинор.
– Дело в том, что я не доверяла самой себе, – объяснила она, – Не верила, что способна сама решать свои проблемы. Если мужчина говорил мне: „Этого женщине не понять", – я тут же решала, что я этого не понимаю, и предоставляла ему заниматься делом, о котором шла речь.
– Я так рада, Ба, что ты сама наконец-то признаешь это, – мягко сказала Клер.
– Мне всегда нужен был рядом мужчина, который руководил бы мной, – продолжала Элинор. – Я всегда считала, что мужчине виднее – о чем бы речь ни шла. Теперь я понимаю, насколько была не права, и сожалею об этом. Это нанесло вред всем вам.
– Да что ты, Ба! – воскликнула Аннабел. – Сейчас ты говоришь чепуху. Ты никогда не делала нам ничего плохого, и ты всегда давала нам все, что нам было нужно.
Элинор обвела всех взглядом.
– Да, все. Все, кроме правды. Вот почему Аннабел и Миранда надеялись на появление Прекрасного принца. Теперь я понимаю, что счастье состоит не в том, чтобы ожидать какого-то идеального, совершенного мужчину-героя, который защитит тебя, а в том, чтобы в себе самой, далеко не совершенной, открыть удивительную силу – ту внутреннюю сущность, ту „подлинную себя", которую несет в себе каждая женщина. Только Клер всегда говорила, что я путаю действительность с романами. Когда она нападала на меня, я стремилась любой ценой не позволить ей взять верх… Я не могла позволить ей этого, потому что для меня проигрыш в этом споре означал бы разрушение того фасада, который я так старательно возводила, чтобы скрыть за ним правду о своей жизни – главным образом от самой себя, потому что она причиняла мне слишком много боли.
– Ну, уж конечно, не после смерти Папы Билли? – спросила Аннабел.
– Особенно после смерти Билли. – Элинор помолчала, потом тихо продолжала: – Сейчас настал момент сказать вам правду и о смерти Билли. Пора мне перестать предаваться воспоминаниям о том, чего не было, и начать новую жизнь – реальную, в реальном мире.
Элинор снова замолкла. Она понимала, что сейчас ей понадобится все ее мастерство рассказчика и все ее человеческие силы, чтобы рассказать эту историю – самую трудную из всех, какие ей доводилось когда-либо рассказывать, потому что она жила во лжи так долго, что сама уже почти поверила в эту ложь. Но теперь нужна была правда – без сантиментов, без романтики.
– В тот день, когда умер Билли, – начала Элинор, – я ездила в Лондон к издателям. Они пригласили меня, чтобы взять интервью для прессы, но была и другая причина, по которой они хотели встретиться со мной. Приехав, я увидела, что в кабинете присутствует и Джо Грант. Оказалось, что обо мне распространялись какие-то мерзкие россказни, которые порочили мое доброе имя, а в последнее время угрожали и подорвать мой растущий успех как писательницы. Все сходилось к тому, что автором этих сплетен был Билли и делал он это не столько ради того, чтобы навредить мне, сколько в надежде привлечь внимание и сочувствие людей к собственной персоне.
Думаю, никто не обращал на эти истории особого внимания. Но самую последнюю из них оказалось не так-то легко пропустить мимо ушей. Она исходила не от Билли, но непосредственно касалась его и была весьма неприглядной. Вроде бы он непорядочно обошелся с совсем юной девушкой – в сущности, девочкой… Нет, это не главное. – Элинор колебалась: отклоняться ей от основной линии повествования или нет, но продолжила: – Мне сказали, что он непорядочно обошелся с ней – во всяком случае, попытался. Предложил сфотографировать ее, а потом начал уговаривать – и не только уговаривать – раздеться. Позже, когда девушка подняла шум и пригрозила, что свяжется со мной через издателей, Билли признался во всем Джо Гранту, и тот постарался замять дело, но решил, что лучше меня предупредить. Хотя вообще-то я уже была в курсе. Может быть, я не знала об этой девушке, но знала, что были другие. Однажды я даже крупно поговорила об этом с Билли. Он, естественно, все отрицал. И, конечно же, я приложила все силы, чтобы поверить ему.
В тишине, воцарившейся на кухне, послышался голос Клер:
– Ба, имеет ли это значение сейчас? Ведь все случилось столько лет назад…
– Тогда это имело значение, – ответила Элинор, – потому что я понимала, что должна поговорить с Билли об этом. Поговорить, чтобы он понял, насколько опасным он стал – для всех нас. Но чтобы понять это, ему надо было признать безрассудность своего поведения – передо мной и перед самим собой. Я знала, что это почти невозможно, но я должна была попытаться… Возвращаясь вечером из Лондона, я чувствовала себя слишком подавленной, чтобы затевать с ним этот разговор. Приехала я совершенно измученная в десять – за час до того, как закрывались пивные. Билли дома не было. И Шушу тоже. – Она взглянула на подругу. – Помнишь, ты тогда приехала к нам в Старлингс в отпуск, а в тот вечер ушла в церковный клуб играть в вист?.. Так что я сразу же легла спать. Но незадолго до полуночи я проснулась… – Она закрыла глаза.
Она как будто снова услышала медленные, тяжелые шаги Билли, поднимающегося по лестнице. Потом раздался какой-то странный, высокий, дикий звук – он-то и разбудил ее. Вскочив с постели, Элинор выбежала на площадку. На середине лестницы стоял Билли. Волосы его были всклокочены, с правой руки, которой он потрясал в воздухе, свисало что-то белое и пушистое… Это был котенок девочек, которого он держал за задние лапки. Отчаянный, исполненный ужаса кошачий визг разбудил Элинор. Другую руку Билли тянул к Аннабел, застывшей от страха несколькими ступеньками выше.
– Да, я помню, – тихо произнесла Аннабел. – Папа Билли стал мучить Сноуболл. А ты увела меня и сказала, чтобы я ложилась спать, – и больше я не вставала. Потом я слышала шум, но побоялась встать и посмотреть, в чем дело.
– Этого мне и надо было, – проговорила Элинор. – То, что произошло потом, стало моей тайной, и я решила, что, если никто никогда не узнает об этом, это будет как бы неправдой… как если бы никогда не случалось.
Но на самом-то деле это случилось. Как только Аннабел ушла, я отняла котенка у Билли. Но тут он попытался схватить меня. Я увернулась, но он вцепился в кружева моей ночной рубашки и притянул меня к себе. Я почувствовала, что от него пахнет бренди. Поняла, что он взбешен, разъярен; и в этот момент поняла еще, что должна от него освободиться. Я больше не могла терпеть его ежедневную ложь, жить в постоянной тоске и страхе – вечном страхе. За вас, мои девочки. За то, что правда дойдет до других. А больше всего, наверное, я боялась, что в один прекрасный день его заберут и посадят в тюрьму.
И тут я решила, что надо сделать. Изо всех сил я оттолкнула его, и он полетел с лестницы вниз. Он упал на спину, при этом кружева моей рубашки, которые он зажал в кулаке, оторвались, но ему не удалось увлечь меня за собой. Я смотрела, как он летел по ступеням, размахивая руками, чтобы хоть за что-нибудь ухватиться… но не сумел. Я видела его налитые кровью глаза – как они расширились, когда он понял, что я хочу его смерти. На секунду мне даже стало жаль его. В то мгновение я вспомнила того чудесного парня, в которого когда-то влюбилась, и пожалела о том, что сделала. Но было уже поздно. – Элинор снова замолчала, вспомнив, как падал Билли, как под конец, перевернувшись в воздухе, ударился о пол – глаза его уже были закрыты.
Она грустно покачала головой:
– Мне много приходилось видеть умерших людей; я была уверена, что он мертв. Мне не хотелось прикасаться к нему. Я решила, что самое разумное – оставить его там, где он лежал: на полу в холле. Помню, что голова у меня была абсолютно ясной и в кои-то веки я вполне владела не только собой, но и ситуацией. Я решила забыть о том, что произошло на самом деле, и в своей памяти заново переписать всю эту сцену, а потом затвердить ее согласно новому сценарию, в надежде, что со временем только эта версия будет в моей памяти.
Элинор припомнила, как она смотрела на Билли и испытывала облегчение – как будто легкий морской бриз обвевал ей голову. Вздохнув глубоко, она позволила себе роскошь дать волю своим истинным чувствам: несколько мгновений она разрешила себе ненавидеть Билли за все то, что он сделал с их жизнью…
Миранда, откинувшись на спинку стула, покачивала головой, все еще не понимая, почему было так важно, чтобы они узнали всю эту историю.
– Ну, и ты пошла спать? Да? – немного невпопад закончила она за бабушку.
Элинор снова покачала головой.
– Нет… – с трудом выговорила она. – Я смотрела на Билли… и его веки медленно поднялись. – Вновь она заставила себя вспомнить ужас, охвативший ее, когда припухшие, красные глаза Билли злобно уставились на нее. „Ну, погоди же", – выдавил он откуда-то из глубины, и его начало рвать. Глядя на него, потрясенная Элинор вспомнила, сколько раз ей приходилось приводить в порядок Билли и весь дом, пока никто ничего не заметил, сколько раз она на себе тащила его до постели, укладывала и ухаживала, как за малым ребенком.
И на какой-то кошмарный момент злобный взгляд Билли напомнил ей еще кое-что давно забытое, похороненное на дне памяти. Ей показалось, что в голове у нее вдруг разразилась буря, разметывая мысли, как стайку перепуганных птиц. Потому что, встретив взгляд Билли, она снова ощутила беспредельное отчаяние и беспомощность – то, что ощущала когда-то под таким же презрительным и злобным взглядом отца.
Внезапно ее охватила дикая ярость. Ей хотелось возопить к языческим богам, потому что она чувствовала себя обманутой: только что она отомстила, обрела свободу – но все возвращалось на круги своя…
– Так что же ты сделала, Ба? – повторила вопрос Миранда.
Элинор вздрогнула, заморгала и ошарашенно обвела взглядом кухню и четверых сидевших перед ней женщин. Потом, будто вернувшись к действительности, вздохнула и тихо заговорила:
– Я кинулась наверх и схватила с моей постели подушку. Потом побежала обратно и… прижала подушку к лицу Билли.
Подушка скрыла бешеные глаза Билли, он заметался, отбиваясь. Когда его массивное тело рвалось и извивалось в последней схватке, Элинор с силой, которую никогда не подозревала в себе, навалилась на подушку. Скоро сопротивление Билли ослабло, потом уже только руки беспорядочно взметывались из-под подушки, и наконец он перестал шевелиться.
– Не знаю, – продолжала Элинор, – сколько я пролежала так. Помню только, что сдвинула подушку лишь тогда, когда пробило час.
Она поднялась, пошатываясь, внезапно ослабев, и с отвращением взглянула на изгаженную подушку. „Нужно снять наволочку и выстирать", – подумала она. Она была совершенно спокойна.
В кухне Клер наступила полная тишина. Женщины сидели, ошеломленные только что услышанным.
Наконец Элинор опять заговорила:
– Больше всего я боялась, что Аннабел, может быть, что-нибудь слышала. Или даже видела, что я… сделала это.
– Нет, – сказала Аннабел – Я ничего не видела. Помню только, что ты принесла Сноуболл в мою комнату, а наутро садовник носил ее к ветеринару.
– Я положила Сноуболл к тебе на постель и сидела с тобой, пока ты не заснула, – ответила Элинор. – К счастью, Шушу не проснулась – ее комната находилась в дальнем конце дома, над кухней… До сих пор помню, как я спокойно облила Билли бренди из бутылки, выстирала наволочку, потом, как могла, зашила свою рубашку.
Почти всю ночь я пролежала в постели без сна, в ужасе от того, что совершила. Мне безумно хотелось разбудить Шушу, но я боялась замешать и ее в это… убийство.
Элинор медленно оглядела сидевших перед ней женщин, ненадолго задерживая взгляд на каждом лице, чтобы понять, какова их реакция на ее слова.
Клер припомнилась фотография в серебряной рамке на тумбочке возле кровати Элинор, и она подумала: как, с каким чувством Ба засыпала каждую ночь рядом с этим улыбающимся лицом, зная, что лишила жизни обладателя этой улыбки.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51

загрузка...