ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Иногда Адам задавал себе вопрос: неужели он и вправду – как ему много раз говорили разные люди – потерял способность чувствовать, неужели душа омертвела еще прежде, чем он стал достаточно взрослым, чтобы понять это? Но этот вопрос не мучил его, когда его обнимали эти руки: он весь отдавался им и никогда не чувствовал себя так, словно бесстрастно наблюдал откуда-то сверху за самим собой, проделывающим все, что полагается делать в такой ситуации.
В объятиях этих рук Адам ощущал, что наконец-то в душе его воцаряется мир, что он понимает и его понимают, что он не только берет, но и отдает, что он любит и верит так же, как любят его и верят ему. Он знал, что в этом и заключается истинная близость.
Его руки крепче обняли гладкие плечи. В этих светлосерых, широко расставленных глазах, таких близких сейчас, он видел не только свое отражение: он видел, что это единственное на свете существо, которому он принадлежит, с которым ему спокойно, надежно и свободно. И ему было несказанно хорошо.
Воскресенье, 5 января 1969 года
После встречи с лордом Брайтоном Миранда провела две ночи без сна, думая о тройном предательстве Адама, о будущем „СЭППЛАЙКИТС" и компании Дав. Она не могла отказаться от поездки в Париж, но, к счастью, ей предстояло только произнести вступительную речь на открытии конференции, так что она решила на эти два дня забыть о своих проблемах и заниматься исключительно профессиональными вопросами.
Утром в воскресенье небо оказалось затянутым тучами. Аэропорт Гэтуик сообщил Миранде, что основная облачная масса на маршруте ее полета придется на высоту около полутора тысяч футов и что имеется риск обледенения. Правда, оператор закончил сообщение на более оптимистической ноте, прибавив, что, возможно, между тремя и четырьмя тысячами футов будет чисто. К счастью, незадолго до этого Миранда как раз оборудовала свой самолет приборами, позволяющими летать в такую погоду.
В десять часов утра новый самолет Миранды – бледно-голубой „Бичкрафт Бонанза" – вылетел из Редхилла в Лидд, где ей предстояло выполнить таможенные формальности.
Однако чем выше поднималась „Бонанза", тем хуже становилась погода. „Обещанный просвет, наверное, лежит гораздо выше", – сердилась про себя Миранда, понимая, что, поскольку видимость приближается к нулю, ей придется полагаться на приборы.
К несчастью, прогноз метеослужбы аэропорта Гэтуик об обледенении оправдался. На высоте четырех тысяч футов Миранда уже не могла вызывать ни свой, ни какой-либо другой аэропорт, поскольку лед полностью покрыл фонарь кабины, а когда он сошел, приборы радиосвязи оказались поврежденными: переговоры с наземной службой контроля стали невозможны, Миранда же так надеялась на нее, а теперь она больше не могла получать инструкций.
Спидометр, компас и остальные не зависевшие от радио приборы самолета работали. Тем не менее положение Миранды было достаточно серьезным. Если бы возникла экстремальная ситуация, ей надлежало руководствоваться последней инструкцией, полученной от наземной службы контроля. Она подбадривала себя тем, что земля еще видит ее на экранах радаров и, не получая от нее ответа, поймет, что с ней что-то случилось.
Миранда знала направление своего полета, но ей неизвестно было ее точное местоположение – по ее расчетам, она должна была находиться где-то над южной грядой меловых холмов. Поэтому о том, чтобы посадить самолет, не могло быть и речи: она рисковала врезаться в какой-нибудь из них. Разумнее было оставаться на высоте четырех тысяч футов и надеяться на то, что рано или поздно внизу появится просвет: тогда можно будет увидеть землю и определиться.
Миранда решила медленно и осторожно снижаться над морем вблизи аэропорта Лидд. Она надеялась, что там не будет низкой облачности, иначе она рисковала свалиться в море. А рухнуть в Ла-Манш в январе означало верный конец: помощь вряд ли подоспела бы вовремя, а после двадцати минут в ледяной воде спасать было бы уже некого.
Пробиваясь вперед в сплошном „молоке", Миранда все острее ощущала, что она одна – затерянная в толще туч, немыслимо далеко от земли, и кляла себя за то, что забралась выше полутора тысяч футов вместо того, чтобы держаться ниже массы облаков. Ей следовало быть более осторожной.
Она летела уже минут двадцать. По ее расчетам, Лидд должен был лежать прямо по курсу. Твердо приказав самой себе перестать паниковать, она начала медленно снижаться. Три тысячи футов… две тысячи… девятьсот футов… Однако „молоко" не кончалось.
Начиная нервничать, Миранда снизилась до семисот футов… до пятисот: ее по-прежнему окружало белое безмолвие.
Когда она наклонилась вперед, изо всех сил стараясь разглядеть хоть что-нибудь внизу, одна из контактных линз начала раздражать ей глаз. Отчаянно моргая, Миранда продолжала снижение. Вот уже четыреста футов… триста. Но даже на этой высоте ничто вокруг не изменилось.
Сощурив глаза, Миранда вновь наклонилась вперед, безуспешно пытаясь пробиться взглядом сквозь окружавшую ее сплошную белизну.
На высоте двухсот футов она заметила наконец, что цвет облачной массы под ней начал меняться. Да, он определенно становился темнее.
И вдруг она увидела… вершины деревьев. Хотя видимость, и без того плохая, когда Миранда взлетала, еще более ухудшилась за время ее полета, но теперь, по крайней мере, она могла сообразить, где находится. Тем временем „Бонанза" продолжала медленно снижаться.
Где же, черт побери, Лидд? Миранда смотрела вниз в надежде увидеть какой-нибудь город или дорогу: тогда она смогла бы сориентироваться по карте, лежавшей у нее на коленях.
Вдруг она вытаращила глаза, моргнула и снова стала вглядываться в местность, над которой пролетала. Но этого же не может быть! Такая удача!
Как раз прямо по курсу и достаточно четко, несмотря на расстояние, виднелось шоссе, ведущее к аэропорту: оно темной полоской рассекало грязновато-зеленую поверхность земли. Волна облегчения, подобно электрическому разряду, пробежала по всему телу Миранды, до самых кончиков пальцев, которые начало покалывать, когда в ее крови снизился уровень адреналина.
Теперь она точно знала, где находится! Она приближалась к дальней границе окруженного живой изгородью луга, лежавшего в четверти мили к востоку от лиддского аэропорта. Ей удалось! Выражение ее лица стало чуть менее напряженным, когда она на высоте двухсот футов выпустила шасси.
В ту самую минуту, когда Миранда перешла от полета вслепую по приборам к режиму визуальной ориентировки, линза снова начала беспокоить ее. „Бонанза" подлетала к шоссе. Высота теперь была сто футов… потом, по подсчетам Миранды, пятьдесят.
Однако из-за слезящегося глаза она ошиблась: до земли оставалось гораздо меньше, чем она полагала. Шоссе еще не кончилось, а „Бонанза" задела колесами шасси верхушку ограждения летного поля.
Почувствовав, что машина резко нырнула носом вниз, Миранда инстинктивно рванула рукоятку назад. „Бонанза" с искореженными шасси пронеслась, подпрыгивая, по летному полю, завалилась на левое крыло и прежде, чем остановиться, описала широкий полукруг.
Когда левое крыло, зацепив землю, согнулось, Миранду, которая не позаботилась пристегнуться достаточно туго ремнем к креслу, швырнуло вперед. Ее голова с размаху ударилась о приборную доску.
Суббота, 25 января 1969 года
Худенькая женщина в фиолетовом пальто запечатлела на щеке Адама прощальный поцелуй и отошла от столика.
Аннабел улыбнулась:
– Только не говори мне, что это одна из твоих клиенток. – И, наклонившись через стол, носовым платком стерла с его лица след от лиловой губной помады.
– Нет, она занимается закупками дамского белья для фирмы Харви Николса. Ты помнишь Джонни Брайера?
– Из „Ллойдс"? Твой приятель, который обанкротился?
– Да. Они с Норой уже собирались развестись, но после его тогдашнего нервного срыва она решила все-таки остаться с ним. – Адам поднялся из-за стола. – Мне пора: я не могу опаздывать.
– Ты слишком много работаешь, – озабоченно заметила Аннабел. – Что это за клиент, которому непременно нужно встретиться с тобой субботним вечером?
– Один важный тип из Японии, – ответил Адам, уже на ходу посылая ей воздушный поцелуй.
Аннабел смотрела, как он пробирается к выходу из ресторанного зала модного клуба „Аретуза", ненадолго задерживаясь почти у каждого столика, чтобы обменяться двумя-тремя фразами с людьми, сидевшими за ним в бледно-желтом кружке света, излучаемого стоящей в центре его лампой.
Когда Аннабел заказала себе еще чашечку кофе, к ее столику приблизилась мужская фигура.
– О, Роджер! Рада видеть тебя. Выпьешь кофе? Подошедший был ее старым – еще со времен ее дебютантского сезона – знакомым: по-прежнему высокий, он, однако, успел потерять былую стройность, а вместе с ней и значительную часть когда-то красивой светлой шевелюры. Одет он был так, как в те дни одевались едва ли не все люди, связанные с театром или кино: черная водолазка, облегающие джинсы и широкий кожаный, усеянный медными заклепками ремень, изначально являвшийся, казалось, частью конской сбруи.
– Я очень огорчился, узнав из газет об аварии, которую потерпела Миранда. Как она сейчас? – Присев за столик, Роджер снял свои тяжелые роговые очки.
– Поправляется, но медленно, – ответила Аннабел, сдерживая слезы. Она старалась не думать о Миранде.
– У меня остались самые лучшие воспоминания обо всех вас, – сказал Роджер. – Вы были такими милыми девушками, и с вами всегда было приятно проводить время.
– Это ты всегда был очень симпатичным. И леди Рашли тоже… то есть миссис Бромли.
– Я думаю, тетя Соня надеялась, что я женюсь на богатой наследнице. Но этого не произошло. Тогда я еще не понимал, что я не принадлежу к тому миру, хотя многие говорили мне об этом достаточно откровенно, – он как-то криво, жалко усмехнулся. – Тот, кто сейчас был с тобой… это не Адам Грант?
– Да, – Аннабел так и просияла при одном упоминании имени возлюбленного.
– Что общего может иметь одна из самых симпатичных мне девушек с таким человеком, как он? Знаю, что это не мое дело, но по старой дружбе прошу тебя: будь осторожна.
– В каком смысле, Роджер? Чего мне бояться?
– Возможно, ты не знаешь Адама настолько, насколько знаю его я, – тщательно подбирая слова, ответил Роджер. – Мы с ним вместе учились в школе, а каким человек был в школьные годы, таким он, как правило, остается и на всю жизнь. Он может сделаться режиссером или юристом, но под этим взрослым обличьем основные черты его характера не слишком-то меняются. Кстати, ты знала его мать?
– Да, хотя плохо ее помню. Она была дамой весьма строгой, держалась сугубо официально, так что сблизиться с ней было нелегко. От нее так и веяло холодом – как от герцогини Виндзорской.
– Да, суровая была женщина, – кивнул Роджер. – Это ведь она заправляла всем в семье. Ее отец был хозяином фирмы, и она ни на миг не давала никому забывать об этом. Я всегда думал: от нее ли унаследовал Адам свою бесстрастность и равнодушие или же ему пришлось самому выработать их в себе, чтобы защититься от ее холодности?
– Я никогда не замечала этого, – улыбнулась Аннабел.
– Но ведь ты не могла не заметить, что у Адама, как у Снежной королевы, ледяное сердце и что он просто не способен ни на какие чувства?
– А по-моему, и сам Адам просто замечательный, и сердце у него такое же! – с воодушевлением возразила Аннабел.
– Оно бесчувственное, – серьезно повторил Роджер. – Он не только сам не желает испытывать никаких чувств, но и презирает всех, кто на них способен. Он знает, что, позволь он себе роскошь чувствовать, это сделает его уязвимым. Поэтому любое движение души, малейшая искра тепла в его сердце так тревожит его.
– Не пойму, к чему ты клонишь, – недоумевала Аннабел.
Роджер снова заговорил – энергично и горячо:
– Из всего, что способен ощущать Адам, единственное наиболее похожее на чувство – это стремление к власти. Только это может задеть его за живое. Адам любит деньги, потому что они дают власть. Он доверяет только деньгам, и поэтому ему всегда будет их мало, сколько бы он не имел!
– Он что, должен тебе? – спросила Аннабел, досадуя на себя за то, что позволила втянуться в этот разговор, но и начиная испытывать тревогу.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51

Загрузка...

загрузка...