ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Он всегда говорил, что успех вырастает из провалов и что это ей может подтвердить любой преуспевающий бизнесмен.
– Но, знаешь, было бы лучше, если бы я меньше в ней нуждалась, – продолжала Клер, – а то я просто не могу обходиться без поддержки. Где уж тут научиться стоять на собственных ногах…
– Ничего, – успокоил ее Дэвид, – ты быстро учишься. И потом, мне тоже нужна твоя поддержка – и, может быть, гораздо больше, чем ты думаешь. – Он произнес это с улыбкой, но говорил абсолютно серьезно. Настойчивость и основательность Клер уравновешивали метания его порывистой, склонной то к взлетам, то к падениям души. – Пассивной стороне моей натуры импонирует страстность, определенность и упорство твоей, – прибавил он. – Мне нравятся женщины с ясным и острым умом.
– Но когда я жила с Сэмом, – возразила Клер, – я кончила тем, что превратилась в нечто вроде дверного коврика, о который он вытирал ноги. Поэтому-то он так удивился, когда я вдруг, что называется, встала и ушла.
– Это как раз и говорит о том, что у тебя есть характер, – ответил Дэвид, – и что ты вполне способна жить собственным умом.
Воскресенье, 22 сентября 1968 года
В аэропорту Ниццы неряшливого вида молодая женщина, стоявшая перед Аннабел в очереди у багажной „вертушки", указывала носильщику свои вещи. В ожидании появления своего багажа Аннабел от нечего делать разглядывала чужой, и глаза ее остановились на все растущей горе вещей рядом с ней. Она насчитала двенадцать темно-синих кожаных чемоданов с окованными уголками и тисненными золотом инициалами „С.Х.", три чемодана от Луи Вуиттона, шляпную коробку из черной кожи, зеленый гобеленовый саквояж, восемнадцать дешевых разноцветных чемоданов, зеленое пластиковое мусорное ведро, огромную картонную коробку, перевязанную веревками, складную детскую коляску и два коричневых сундука – это в коммерческом-то рейсе! На каждой вещи розовым лаком для ногтей была аккуратно выведена фамилия владелицы: Хашоджи.
Аннабел была даже рада, что это редкостное зрелище хоть ненадолго отвлекло ее от мучившей ее страстной тоски по Адаму. У нее начинало сосать под ложечкой и все сжималось внутри от одной только мысли о том, что она скоро увидит – а может быть (она не смела даже думать об этом), и не увидит – его.
Тут ей впервые пришло в голову, что, возможно, Адам и не встретит ее: рейс сильно запоздал. Она на минуту задержала дыхание и скрестила пальцы. Конечно же, Адам встретит ее! Хотя, разумеется, им обоим приходилось соблюдать осторожность: заметь их кто-нибудь вместе, это немедленно просочилось бы на полосы газет, отведенные под светские сплетни.
Аннабел больше не волновало, какие чувства будет испытывать Скотт, узнав обо всем, но Адам объяснил ей, что, если станет известно, что он соблазнил жену одного из своих клиентов, его профессиональная репутация пострадает. Он объяснил также, что если это случится, то он немедленно порвет с Аннабел. Хуже, чем соблазнить жену клиента, могло быть только одно: жениться на ней.
Горько разочарованная Аннабел возразила было, что Скотт не является клиентом Адама, но тот ответил, что именно так это будет выглядеть со стороны. А если Скотт поднимет волну, то ему, Адаму, придется распроститься со своей профессией, в основе которой лежит доверие клиента к своему адвокату.
Аннабел утешила мысль о том, что она так и не открыла своей тайны Скотту накануне вечером, когда тот появился в ее туалетной комнате со стаканом мартини в руках.
Она удивилась, когда Скотт налил себе еще стакан мартини и неожиданно расстроился по поводу ее отъезда.
– У меня была тяжелая неделя, – сказал он, – и я собирался в выходные рассказать тебе о моих делах. Мне нужно немножко твоей поддержки и сочувствия.
– Ты, кажется, жалуешься? – поинтересовалась Аннабел. – За все эти дни ты не нашел времени для меня. Ведь главное для тебя – твоя блестящая карьера.
– А тебя это совсем не волнует, – высказался Скотт. – Я чувствую, что тебе сейчас на меня наплевать. Конечно, ты должна навещать Элинор, но в тех – теперь весьма редких – случаях, когда бываешь дома, ты слишком занята своими друзьями, а для меня времени у тебя не хватает.
– Я же не виновата в болезни Ба! – раздраженно возразила Аннабел.
– Но ты ведь едешь не ради того, чтобы навестить Элинор, – заметил Скотт. – Почему Миранда не может выбрать время, чтобы присмотреть за распродажей мебели из замка? Почему ты должна мчаться туда с другого континента? Я почти решился позвонить Миранде…
Аннабел поторопилась объяснить, что Миранда сейчас занята проведением какого-то семинара, запланированного еще задолго до болезни Элинор.
Видя, что этот довод совсем не убедил Скотта, она взглянула на него из-под ресниц, очаровательно надула губки и игриво произнесла:
– Твоя детка вернется очень скоро. Скотт уставился на нее.
– Брось эти глупые детские замашки – они на меня больше не действуют. А заодно и перестань проливать слезы по поводу и без повода. Вместо того чтобы чувствовать себя сильным, способным защищать и защищаться человеком, я кажусь сам себе Бог знает кем. И вообще мне это надоело. – Он одним глотком осушил свой стакан. – Я устал нянчиться с тобой, как с младенцем. Ты, похоже, больше не желаешь ни разговаривать серьезно, ни заботиться о приличной еде, ни отвечать за что бы то ни было. Если я говорю что-нибудь, что тебе не нравится, ты начинаешь рыдать тан, как будто я – самый большой мерзавец и скотина на свете. Тебе двадцать восемь лет, Аннабел, и теперь я нуждаюсь в том, чтобы меня любили и обо мне заботились – хотя бы для разнообразия.
– Незачем обвинять меня, если у тебя проблемы на работе, – расплакалась Аннабел.
…Воспоминания об этом вечере были прерваны прибытием ее чемоданов.
Адам знал: Аннабел надеется, что он встретит ее в аэропорту. Однако он не поехал в Ниццу. Вместо этого, включив воду и отопление в обезлюдевшем теперь замке, он отправился совершать пробежку трусцой вокруг Сарасана. Этот новый вид спорта – джоггинг – появился совсем недавно и быстро вошел в моду.
Занятый подсчетом сделанных шагов и проверкой пульса и дыхания, Адам не замечал, что в свете сентябрьского неба Сарасан выглядит совсем по-иному и что далекие горы теперь кажутся розовато-лиловыми – точно того же оттенка, что и поля цветущей лаванды. Он не видел, что над живыми изгородями из кустов черной смородины, усыпанных блестящими спелыми ягодами, низко склоняются ветви диких фиг, отяжелевшие от плодов. Он не чувствовал ни тонкого аромата сосен, ни отдававшего кокосом дуновения ветерка, ни сильного, соленого, таинственного запаха моря. Точно так же он мог бы бежать по треку стадиона или по дорожке спортивного зала.
Ощущая приятное возбуждение после пробежки, Адам принял душ в ванной Элинор: ему уже очень давно хотелось этого. Ему нравилось чувствовать себя по-настоящему, по-настоящему, по-настоящему богатым.
Растираясь махровым полотенцем, он насвистывал какую-то мелодию. Потом он опрыснул себя тонизирующим одеколоном, вылив добрую половину флакона. Окно ванной было распахнуто, и он мог видеть, что небо помрачнело, налилось темным пурпуром, затянулось тяжелыми графитово-серыми тучами. Он верно рассчитал время для своей пробежки.
На какой-то миг воцарилась угрожающая тишина, в которой слышалось только легкое шуршание листьев плюща, обвивавшего террасу; потом ослепительный блеск расколол небо пополам, и мощно грохнул гром.
Когда струи дождя захлестали по стенам замка, Адам закрыл окно. Завязывая пояс халата, он чувствовал себя уютно и покойно. Ему захотелось шампанского.
Без цветов, шума и движения, некогда наполнявших его, замок казался безжизненным. В холле первого этажа шаги Адама по мраморному полу отдавались гулким эхом: старинные ковры были уже сняты и отправлены на аукцион Сотби. В конце недели за коврами должна была последовать и мебель. Представитель фирмы, прибывший для ее оценки, как раз находился наверху.
Бар для напитков, сделанный из бежевого мрамора, оказался пуст, так же как и отключенный холодильник. Адам прошел на кухню – там еще до сих пор пахло засохшим хлебом – и открыл дверь в кладовую для мясных продуктов (когда-то прежние владельцы замка хранили в этой комнате свои сокровища). Раньше на полках громоздились горы всяких вкусностей, с потолка, высоко подвешенные на крюках, чтобы не достала кошка, свисали связки колбас, достойные аппетита Гаргантюа, и копченые окорока. И теперь в воздухе еще стоял слабый запах бекона, смешанный с чудом задержавшимся там персиковым ароматом уже ушедшего лета, но полки были пусты.
В сердцах захлопнув дверь кладовой, Адам открыл другую, ведшую в старинный подвал, где Элинор держала вина. В свете вспыхнувшей под потолком лампочки он увидел, что пусто и там.
Наконец в телевизионном салоне ему удалось обнаружить забытую там бутылку бренди. Сделав первый глоток, он вдруг услышал странный звук: кто-то царапал стекла дверей, выходивших на террасу. То была Фадж, светло-рыжая кошка Элинор, которая, обезумев от дождя и грома, отчаянно просилась в дом. Откуда она взялась? Ведь ее должна была забрать к себе повариха Сильви, справедливо решившая, что Фадж вряд ли удастся выжить среди целой стаи одичавших бездомных деревенских кошек.
Счастливая, что вновь оказалась дома, Фадж свернулась клубочком на диване возле Адама, который от нечего делать взялся перелистывать старый журнал, ощущая в душе нарастающее раздражение от того, что Аннабел запаздывает. Как благоразумно с его стороны, что он не поехал встречать ее. Пусть почувствует себя чуточку одинокой, покинутой и забытой.
Адам улыбнулся. Уж он-то успокоит и утешит ее. Но для того чтобы это сработало как надо, прежде она снова должна потерять уверенность в себе.
Он до сих пор помнил, как в детстве маленькая Аннабел бессознательно кокетничала со своим дедом, но стоило только Билли слегка повысить голос, как она приходила в ужас и становилась покорной как марионетка. Вот тан и следует обращаться с ней.
Адаму нравилось быть суровым с Аннабел. Когда она чувствовала его неодобрение, у нее даже губы начинали дрожать. И вот тогда, словно деспот, позволяющий себе снизойти до добродушного тона, обращаясь к рабыне, он мягко успокаивал ее („Ты такая необыкновенная, Аннабел"), зная, что в его силах добиться от нее всего, что угодно, если она поверит в это.
В обращении с ней он точно следовал урокам, извлеченным из романов Элинор. Он знал, что Аннабел осталась в душе юной девушкой, исполненной всяких романтических надежд, знал, что она без ума от него, тоскует по нему, жаждет его. Он догадывался, что теперь центром всей ее жизни стали их глубоко засекреченные отношения: ее тайные звонки и письма к нему, их тайные встречи. Адам был почти уверен, что Аннабел просто умирает от мечты стать его женой – если только он пожелает этого.
Адам тщательно скрывал то презрение, которое испытывал к таким женщинам, как Аннабел: эмоционально зависимым, нуждающимся в его одобрении. Миранда была одной из немногих знакомых ему представительниц слабого пола, стремящихся смотреть реальности в лицо, а не прятаться от жизни, вцепившись в рукав мужчины.
Нынешнее положение дел, когда две из трех сестер полностью подчинены его воле, а третья выведена из игры, было непростым, но ему оставалось потерпеть всего лишь пять месяцев: оказалось, что Полу Литтлджону потребовалось немного больше времени, чем он рассчитывал, но к концу февраля он, Адам, уже будет в Рио-де-Жанейро.
Не достанься ему так легко Миранда и Аннабел, наверняка значительно сложнее было бы убедить их в целесообразности продажи Сарасана – хотя, если бы они и не согласились, не составило бы труда доказать, что это в их же интересах: если деньги, вырученные за замок и его содержимое, вложить в дело, это значительно увеличит капитал компании.
Однако продажа Сарасана недвусмысленно указывала на то, что Элинор никогда не выйдет из лечебницы, и, если бы не связь двух из сестер О'Дэйр с Адамом, не их слепое доверие к нему, решение продать замок могло бы снова оживить уже возникавший вопрос: а лучший ли вариант для Элинор находиться именно там, где она находится.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51

загрузка...