ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


– Нет!
– Ты не можешь причинить мне боль. Я могу справиться. Я был рожден, чтобы принять все на себя и удержать, – опять резкий толчок.
– Нет, Том, нет!
– Ты можешь больше не сдерживаться. Теперь я здесь, чтобы принять у тебя твою боль, – толчок.
И наконец на тридцать девятом году жизни и двадцатом году любовных отношений я поняла, что нашла вместилище, которое может поймать, удержать и преобразовать взрывную красную тьму внутри меня, может влить ее обратно в мое тело в виде огня и легкости. И я больше не сдерживалась и почувствовала, что земля, небо, леса и воды разлетелись в разные стороны, и я смеялась силе нашего экстаза.
Почти рассвело, когда мы перестали заниматься любовью, и почти все это время я смеялась. Том смеялся вместе со мной.
Мы немного поспали, завернувшись в густой мех и согревшись в объятиях друг друга, а когда проснулись и оделись, Том нагнулся за норковым покрывалом и вновь рассмеялся.
– Что? – спросила я, лениво толкая его холодной босой ногой.
– Я просто подумал, что сказала бы Пэт, если бы узнала, чему послужила сегодня ее знаменитая норка. Пэт сказала, оставляя покрывало мне, что каждый раз, когда я буду заниматься любовью под ним, я буду вынужден думать о его бывшей хозяйке.
– И что, думал?
– Ни минуты по нью-йоркскому времени.
Глава 8
Через несколько часов после рассвета я пробудилась ото сна и решила ясно и окончательно: „То, что я сделала прошлой ночью, было настолько ужасно, что я не буду об этом думать". И позволила теплому, густому приливу сна вновь поглотить меня.
Думаю, что проспала бы весь день, если бы сильнейший стук в дверь коттеджа не потревожил меня. По лучу солнечного света, падающего на белую оштукатуренную стену моей спальни, я поняла, что уже, должно быть, больше четырех часов дня. Я закуталась в халат и босиком проковыляла к парадной двери, не замечая боли в теле и разбросанного по полу белья. Я ничего не помнила и ничего не чувствовала. В свободном плавающем пузыре, которым я окружила себя, не было ничего, кроме стука в парадную дверь. Я направилась на этот звук, как кошка на звук открываемых на кухне консервов.
На пороге стояли Картер и Хилари. Я с недоумением посмотрела на них. Так же, как и в предыдущий вечер, лицо Картера было вытянуто, а кожа покрыта красными и белыми пятнами. Хилари только что плакала – следы слез все еще оставались на ее личике. Мы смотрели друг на друга, стоя в благородной синеве дня.
– Можно нам войти? – в конце концов произнес Картер безразличным, но натянутым голосом. – Я думаю, что Хилари хотела бы переодеться и, возможно, она голодна.
Я отошла в сторону, Картер и Хил вошли в дом. Девочка искоса посмотрела на меня и, ничего не говоря, протопала через холл в свою комнату. Я услышала, как там она громко чихнула. Картер посмотрел на разбросанную по полу одежду, затем поднял глаза на меня. Я слышала свист его дыхания:
– Прошу извинить, что побеспокоил вас, – четко сказал он. – Но после того как ты не забрала Хилари в десять часов, Марджори начала тебе звонить. А после полудня она позвонила мне. С тех пор я везде тебя ищу. Мы очень беспокоились. Хил долго плакала. Ты могла бы позвонить Марджори. Она пропустила церковную службу, к тому же она, Чарли и Тиш готовы были звонить в полицию.
Все, о чем я не хотела думать, обрушилось на меня, как цунами. Вина, холодная и ужасная, затопила мое существо. Отвращение к себе и к тому, что я сделала, вызывало тошноту, однако где-то в глубине теплился крошечный и хрупкий гнев. Я ненавидела растянутое, самодовольное круглое лицо Картера. Я ненавидела сухой, похожий на удары кнута голос. Но Хилари… Как я могла забыть забрать дочку у Марджори и Уинна Чепин прежде, чем они отправились к одиннадцатичасовой службе в церкви Святого Томаса? Как я вообще могла забыть о Хилари?!
– Я очень сожалею, – прошептала я распухшими сухими губами, задавая себе вопрос, мог ли Картер увидеть на них печать ночи или почувствовать мускусный запах любви, исходящий от меня. Я ощутила спутанные волосы на шее. А потом боль между ногами, карающая и ненавистная, поразила меня.
– Ты и должна сожалеть, – голос Картера перестал быть безразличным и поднялся, как ртуть в термометре. – Не важно, куда вы отправились и чем занимались с Дэбни. Ты напугала до смерти свою маленькую дочку. Ты ужасно обеспокоила меня и своих лучших друзей. Половина Пэмбертона сейчас названивает друг другу, пытаясь разыскать тебя.
– А я была здесь, – заявила я, но не смогла придать силу своему голосу. – Я была здесь… Думаю, что просто не слышала телефон.
– Я так и предполагал. Я предполагал, что и Дэбни тоже не слышал. Я не мог дозвониться ему в течение четырех часов. В конце концов я поехал туда. Только что я вернулся. Он сказал, что ты должна быть дома.
– Ты ездил на Козий ручей… – Жар начал заливать мое лицо от груди к горлу, к щекам и лбу.
– Да, я отправился на Козий ручей. И не думай, что это мне легко далось. Я с невероятным удовольствием ожидал возможности обнаружить тебя там, в самой беспутной постели на всем американском Юге.
Жар достиг моего мозга и выжег туман, наполнявший его. Гнев, сравнимый с гневом Картера, рванулся вверх:
– Я вообще не была в доме на Козьем ручье в прошлую ночь! Но если ты хочешь знать, где я была, я скажу тебе: я поехала с Томом к Королевскому дубу, мы развели костер и беседовали.
– Беседовали… Беседовали до половины пятого утра?
– А откуда ты знаешь, когда я приехала домой?
– Знаю, потому что спросил Дэбни об этом. Знаю, что тебя не было дома до этого времени, потому что я пытался дозвониться до тебя начиная с полуночи.
– И Том сказал… – Я не могла смотреть на Картера и уставилась в пол. На моей валявшейся в куче одежде, казалось, была выжжена багровая буква „А".
– Том сказал лишь то, что я передал тебе. Что ты не была в его доме, что вы отправились к старому дубу и разложили костер. Он заявил, что это твое дело – рассказать мне о том, что ты там делала. Поэтому предположим, что ты расскажешь, Энди. Предположим, ты поведаешь мне, что ты делала с Томом Дэбни там, в проклятых лесах, до половины пятого утра.
– Ради Бога, Картер! Мы совершали тайные ритуалы, о которых, ну, нельзя говорить. Ведь была ночь зимнего солнцестояния. Чем же еще мы могли заниматься? – закричала я, понимая, что пытаюсь отвести его от истины. Стыд подступил желчью к моему горлу. Я чувствовала себя отвратительно настолько, что закричала снова. – Все это разговоры о Томе Дэбни, а не о Хилари и не о беспокойстве по поводу меня. Все о Томе Дэбни и твоей проклятой гордости.
– Как ты могла спать в течение шести часов, когда непрерывно звонил телефон? – заревел на меня Картер. На его шее вздулись вены, а щеки и лоб сделались почти багровыми. – Чем ты занималась там, что так утомило тебя?
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115 116 117 118 119 120 121 122 123 124 125 126 127 128 129 130 131 132 133 134 135 136 137 138 139 140 141 142 143 144 145 146 147 148 149 150 151 152 153 154 155 156 157 158 159 160 161 162 163 164 165 166 167 168 169