ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Охваченная чем-то вроде чувства вины, словно она только что его открыла себе, а потому лелеяла, она демонстративно давала понять, что ей безразлично, будет ли он на похоронах или нет. Говоря, что брат последнее время почти не вспоминал о нем, она в то же время намекала, что он должен бы знать, путем телепатии, что ли, что Алан умирает. Обри вздохнул. Был ли в последние часы у Алана тот необычный блеск в глазах, та прозрачность кожи, свидетелями которых они с ним были, когда умирала мать? Слегка защипало в глазах.
Но он все-таки поедет... должен ехать. На похоронах будут он, три жены Алана и, возможно, несколько чернокожих, с которыми он играл в оркестре. И эта странная неразговорчивая его дочь, все существо которой, казалось, протестующе взвизгивало при малейшем прикосновении, как что-то слишком туго натянутое поверх беспорядочно наваленного груза. Веревка поверх небрежно нагруженного грузовика.
Он взглянул на стоявшие в кабинете чемодан и запертый портфель. Посмотрел на часы. Через десять минут за ним придет машина, чтобы отвезти в аэропорт Хитроу. Его и телохранителя... Это вызвало ненужные воспоминания о Патрике Хайде, которого теперь нет в живых. Ему вдруг захотелось быстрее оказаться и машине. Все утро его воображение было, словно минное поле, усыпанное маленькими рвущимися частицами вины: самым крупным из этих взрывов была бессмысленная, бесполезная смерть Патрика. Его отряд уничтожен в советском Таджикистане. Тело не возвращено. Вероятно, покоится на дне озера, там, где и другие были расстреляны советским вертолетом. Он шумно вздох-пул, словно отгоняя дым. Если Хайд еще жив, его разыскивают для допроса ЦРУ и английская секретная служба. Оррелл и даже Питер Шелли тайно желали, чтобы его не было в живых. Они не хотели, чтобы служба имела пусть самое отдаленное отношение к гибели Ирины Никитиной. Официально считалось, что Хайд, должно быть, предоставил отряду моджахедов свободу действий. Сам он не был, не мог быть замешан в разграблении самолета, в котором погибла жена советского генерального секретаря!
По правде говоря, никто не хотел, чтобы он остался в живых или чтобы было обнаружено его тело.
К счастью, зазвонил внутренний телефон, и его новая секретарша доложила о приходе Годвина. Обри выпрямился, поправил жилет и быстро вытер глаза. Пальцы были сухими, хотя по-прежнему покалывало нижние веки. В комнату косо падал слабый солнечный свет освещая узор старого ковра. И все же Тони Годвин был еще одним напоминанием о прошлом! Он хмыкнул про себя. Патрик скорее всего погиб еще до авиакатастрофы.
В дверях возникла круглая румяная физиономия с покрасневшим от уличного холода носом. Опираясь на две трости – теперь уже трости, а не костыли, но дальше не пойдет, – он мучительно медленно волочил свое тяжелое тело. Обри поднялся с кресла, пожал руку, протянутую в тот момент, когда одна из палок стукнула о стол, и жестом пригласил Годвина садиться. Тот, тяжело дыша, не глядя, мешком плюхнулся в кресло. Глаза его уже свыклись с таким состоянием. Во взгляде решительность, удовлетворение. Как-никак там, в Стокгольме, он ущучил Прябина. После долгих неудач он снова поднимался по службе.
Обри поглядел на часы.
– Я спешу, Тони. Что-нибудь важное?
– Опечален вестью о смерти вашего брата, сэр... Как нам сказать, возможно, это важно. Касается перекрытого канала через Стокгольм в Москву. – На лице заразительная довольная улыбка, так что и Обри заулыбался. Он был рад видеть Годвина, рад, что его снова взяли в аппарат Объединенного комитета по разведке и специально поручили расследование похищения русскими высоких технологий. В этом деле он проявил компетентность и целеустремленность, оказавшись нужным для службы цепным работником, каких мало. Одним словом, отвечающим современным требованиям. Ощущение, что он нужен, неизменно служило Годвину источником удовлетворения.
– Итак, Тони?
– Мне нужно съездить в Соединенные Штаты, сэр, по крайней мере на неделю, возможно, на две. Установить связь с сотрудниками ФБР и Агентства национальной безопасности, работающими параллельно с нами. – Обри уже согласно кивал, по Годвин, тяжело ворочаясь в кресле, продолжал: – В производстве военного компьютера, который удалось вывезти Прябину, участвовало от шестидесяти до семидесяти субподрядчиков. Если вспомнить другие недавние случаи, когда они заполучили или пытались заполучить отдельные детали, то и здесь замешано больше дюжины. Чтобы раскрыть английский отрезок канала, которым пользовались русские, мне нужно побывать на месте, сэр.
– Разумеется. Когда?
– Как можно скорее, сэр.
– Тогда действуйте. Скажите Гвен, чтобы отпечатала соответствующее распоряжение. Однако признайтесь откровенно, Тони, не кажется ли вам, что здесь у них всего лишь что-то вроде ночлега, кратковременного перевалочного пункта?
Годвин, нахмурившись, решительно покачал головой. Редкие светлые волосы упали на лоб.
– Конечно, нет. Уверен, что-то изготавливают и здесь. Пока только намеки, ничего определенного. Но не просто грузополучатели, перегрузки с самолета на самолет, использование портовых возможностей. Куда серьезнее. В Москве объявлялись люди из «Ферранти» и «Плесси» – но не прямые представители... так же, как и в деле с военным компьютером, который прохлопали американцы. Ни одного прямого подрядчика – когда мы развернули расследование – не поймали за руку.
Обри, улыбнувшись, жестом остановил собеседника. Если уж Годвин уселся на своего конька, то увлекался до того, что мог вытянуть из тебя все жилы.
– Понял, – скороговоркой подытожил Обри, демонстративно поглядывая на часы.
– Сэр, если бы вы убедили министерство обороны – а может быть, приказали – проявлять чуточку меньше упрямства... – нажимал Годвин, подавшись вперед с таким видом, который не знавшему его мог показаться угрожающим. – Они постоянно отговариваются, что это, дескать, всего лишь проделки предпринимателей, гоняющихся за быстрым долларом, измена выскочек, как сказал кто-то. Но это не так – тут не просто жадные до денег нахалы, торгующие тем, что сами производят. Дело куда серьезнее. И лучше организовано.
– Да, Прябин молод, но умен, – нахмурился Обри, а Годвин сердито фыркнул.
– Но министерство обороны, служба безопасности и десяток других организаций не относятся к этому так же серьезно, как вы, сэр!
– Тони... – смущенно прервал его Обри.
– Простите, сэр. – В словах Годвина не чувствовалось раскаяния.
– Хорошо, – нелюбезно согласился Обри. Отказ сотрудничать с Годвином – обычная ведомственная скрытность английских организаций, стыдливо признавался он себе, в данный момент не такое плохое дело. Годвин стал фанатиком, смутьяном. Теперь же, именно теперь, когда еще не высох, тем более не затвердел, свежий глянец, у Обри не было никакого желания раскачивать лодку. – Хорошо, Тони. Скачи в Штаты и посмотри, что там у них. А когда мы оба вернемся, то... – Он взглянул на корзину с входящими бумагами. В ней оставался непрочитанным подробнейший отчет Годвина по стокгольмскому делу.
От внимания Годвина тоже не ускользнуло, что документ оставался в своем первозданном виде.
– Как только вернусь, начну с него, – утешил его Обри. С похорон брата, добавил он про себя и тут же, правда, на мгновение, вспомнил Хайда. Настоящее, с тех пор как он сел в этот кабинет, настойчиво врывалось в бреши, образовавшиеся с потерей этих близких ему людей. Настоящее в виде дел, которыми занимался Годвин, его нового положения во главе разведки с соответствующими ему властью, уважением, почестями, врывалось непрошеным гостем, вытесняя глубоко личное.
Зазвонил внутренний телефон.
– Да, Гвен. Спасибо, я готов. – Он встал из-за стола.
Годвин наклонился, приспосабливая трости. По лицу Обри пробежала тень, но, пересилив себя, он собрался, неловко взял Годвина за руку и помог выйти из кабинета. Власть, уважение, почести – место в обществе. Все это вызывало приятное чувство удовлетворения. Годвину это радостное возбуждение, видно, показалось чем-то вроде горделивого самодовольства, потому что в дверях он обернулся и сказал:
– Жаль, что не попадем на похороны Джеймса Бонда, сэр, – и спокойно, без тени смущения, посмотрел в глаза Обри.
– Ах, да, – пробормотал Обри. – В мусульманских республиках становится все жарче. Его сообщениям можно было бы доверять, как ничьим другим. – От взгляда Годвина ему стало не по себе. – Я только что получил справку о Таджикистане. В Душанбе рвутся бомбы, исламские фундаменталисты выступают в открытую. Думаю, у Никитина там забот по горло.
Они миновали Гвен, спокойную, уравновешенную, в скромной, но изящно сидящей на ней блузке в полоску. На лице непринужденная открытая улыбка. Обри показалось, что он слишком быстро выпроваживает Год вина, и он снял руку с его плеча. Годвин тут же обернулся.
– Вы и вправду не думаете, что он был там?
– Хм, ты имеешь в виду...
– Когда они грабили самолет.
– Нет. Разумеется, нет.
– Жаль. Наши пустили очередную шутку – старина Хайд раздевает Ирину Никитину, а та уже тютю! – Последовало сдержанное молчание, потом Годвин, почти не меняя тона, добавил: – И все же мы никогда не узнаем правды, сэр, не так ли? Ведь бедняги, хорош он или плох, все равно нет в живых. – Годвин обернулся и как-то беспомощно посмотрел на Обри. В его пристальном взгляде было что-то собачье, чувствовалась растерянность. – Стыдно... – добавил он. Обри смотрел мимо обвисших плеч Годвина в глубь еще малознакомого коридора, ведущего к обитой сукном двери дома № 10. Снова взглянул на Годвина, он почувствовал в его взгляде обвинение.
– Благодарю тебя, Тони. – Он снова протянул руку, и Годвин ответил твердым рукопожатием: все его разочарование прошло.
– Тогда я займусь делами, сэр. Желаю... гм во всяком случае доброго пути.
Обри кивнул.
Он смотрел, как Годвин взял пальто, натянул на себя и заковылял к двери, выходя на Уайтхолл.
– Знаю, знаю! – раздраженно отозвался Обри, заметив торопящее, озабоченное, как у наседки, выражение, написанное на крупном лице секретарши.
* * *
– ...Целую неделю, черт возьми, добирался до Панджшера... – Теперь, когда прошло первое потрясение от неожиданного появления Хайда, Джулиан Гейнс испытывал что-то вроде благоговейного страха. Хайд собственной персоной, живой... право, просто невероятно. Но благоговение скоро уступило место едва скрываемому раздражению из-за отвратительного запаха, которым разило от этого человека. Постепенно, и ходе казавшегося бесконечным повествования, внимание привлекли не только налитые кровью глаза, борода, спутанные волосы, грязная одежда, проступающая сквозь въевшуюся грязь мертвенная бледность кожи. Обращенный к востоку, на покрытые снегом вершины гор, кабинет Гейнса наполнился зловонием. Дойдя до того момента, когда он надел пропитанную кровью гимнастерку убитого солдата, Хайд начал безостановочно чесаться и растирать руки и грудь, словно от холода, но более настойчиво, одержимо. Это, а также кое-что другое выводило Гейнса из себя. Человек ко всеобщему удовлетворению считался погибшим. Его отряд был уничтожен, застигнутый за грабежом самолета, на котором летела жена Никитина. Никто ни в Лондоне, ни, конечно, в Лэнгли не хотел, чтобы Хайд нашелся. И тем более живым.
– ...Отдохнул денек... и пошел дальше, – монотонно продолжал свой страшный рассказ Хайд. «Хлебнул сполна», – мелькнула непрошеная мысль, но Гейнс тут же постарался дистанцироваться от человека, сидящего по другую сторону стола.
Хайд выглядел обеспокоенным, изнеможенным, но все еще готовым к действию, вероятно, из-за грязного неопрятного холщового свертка, который он зажал в черных от грязи, покрытых струпьями руках. В нем находились непроявленная пленка и опечатанные пакеты. Гейнс подавлял в себе чреватый риском интерес. Лучше – на самом деле к лучшему, – если он будет держаться подальше от этого свертка. Даже по скупым намекам Хайда он чуял его взрывную силу.
– ...Я здесь... – Хайд замолчал и подался вперед, тупо уставившись на край стола. Гейнс блуждал глазами по окнам, разглядывая освещенные холодным солнцем горы и восстанавливаемый город, и небо, чистое от транспортных самолетов и советских военных вертолетов.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73

загрузка...