ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

..
– Ясно. И он считал, что произошло что-то такое...
– Преступление. Он так говорил.
– Что еще он говорил?
Снова сжатые ладонями виски. Темные волосы и белая кожа. Потом:
– Он говорил... он знал, как они это устроили, что произошло на самом деле. Да, так.
– И ты считаешь, что ему грозила опасность.
Она лишь кивнула. Обри оттянул пальцами нижнюю губу. Царившее в комнате напряжение рассеялось. Кэтрин, видно, почувствовала облегчение. А что касается его... Это может оказаться либо серьезным, либо пустячным. Можно было неофициально навести справки в Лэнгли. Заниматься этим всерьез, выходя за рамки личной просьбы, было бы сложным делом. Потерявшая душевное равновесие, испытывающая чувство вины молодая женщина поссорилась с любовником и, возможно, собирается вернуться к другому мужчине. Свет за окном стал более прозрачным. По холмам, как яркие пуговицы, рассыпались домики, в гавани на волнах прилива ныряли и покачивались мачты. В плавучем домике в глаза бросались свидетельства беззаботного существования, беспорядочной, неорганизованной жизни. Потрясающе богемная обстановка, подумал он с неприязнью. И в то же время атмосфера удовлетворенных желаний и довольства. Брат был счастлив, хотя, возможно, и не очень обязателен по отношению к другим.
Что делать с Кэтрин?
Он спросил:
– Когда вы с ним говорили в последний раз?
– В тот вечер, когда я ездила в больницу.
– И ты не слыхала о каком-нибудь... несчастном случае? Тебя нашли бы, знали бы, кому сообщить? – Она утвердительно кивнула. – Тогда, возможно... – вздохнул он. – Эта озабоченность в связи с воздушной катастрофой... Как он ее воспринимал?
– Он становился словно бешеный. Я же говорю, он был одержим ею. Она постоянно жалила его, словно пчела.
– Интересно, почему?
– Да потому... А еще воздушная катастрофа в России. В которой погибла жена Никитина.
– Он считал, что между ними есть связь? – не веря ушам, спросил Обри. Женщина пожала плечами, не зная, что сказать. – Сомневаюсь... действительно навязчивая идея, – заметил он. Потом мягко добавил: – Я пощупаю кое-где, в своих кругах, среди здешних друзей. – Он поднялся. – Уверен, в этом деле нет ничего такого, что бы его могло так волновать. Думаю, не больше, чем... – Он запнулся, увидев полное отчаяния беззащитное выражение на изможденном бледном лице. – Пойдем? – спросил он тихо, и она немедленно кивнула.
Он довел ее до двери, бросил последний взгляд на комнату, на небогатые пожитки, свидетельствующие о необеспеченной жизни брата. Алан жил в основном на гонорары с десятка устаревших мелодий, когда-то несколько раз удачно записанных джазовыми знаменитостями. Ненадежное существование, но и завидное.
Его уступчивость помешала внести ясность. Что за воздушная катастрофа в Северной Калифорнии? Действительно ли есть связь с гибелью Никитиной? Нет, такого не может быть.
Царившая в комнате атмосфера удовлетворенности, состоявшейся жизни настойчиво убеждала, что в своей жизни он многое упустил. Навязчивая идея любовника Кэтрин казалась ему глупой и смехотворной.
Однако, чтобы успокоить ее, он потихоньку наведет несколько справок. Исполнит семейный долг...
4
Экзистенциализм
Судя по землистой дряхлой коже, лавочнику было немало лет, но он уверенно передвигал на костылях свое тощее тело. Пустая левая штанина. Могучие мускулистые руки. Хайд следил за ним слипающимися глазами, стараясь, словно за тонкой занавеской, спрятать лицо за паром, поднимающимся от миски с горячей остро приправленной едой. На стене все еще задрапированные черным фотографии сына хозяина, погибшего три года назад в Панджшере во время химической атаки. Молодая вдова сына, подобающим образом закутанная в черные одежды, сжалась комочком в одном из углов на земляном полу, мешая кочергой в огне, от которого к дыре в низком потолке поднимались клубы дыма, словно сигналя вырвавшимся на волю дикарям Харрела. Никакие нормы и правила, установленные ЦРУ, не были для них законом. Это они убили Ирину Никитину. Хотели ли они, чтобы Таджикистан закипел, как молоко на плите, чтобы снова началась война? Желали ли они того же, чего хотели кабульские фундаменталисты – перенести джихад, священную войну, на север, в мусульманские республики Советского Союза? Ради Бога, зачем? Они же не смогут поладить с муллами и моджахедами, сформировавшими афганское правительство.
Он продолжал жевать стоившую больших денег приправленную соусом карри жесткую баранину, отщипывая куски от плоской рыхлой лепешки и макая их в густую подливку. Руки и плечи перестали трястись. Он отяжелел от еды, но мысли вспыхивали и гасли, словно артиллерийские снаряды, рассеиваемые по широкому горизонту. Хотя они забрали пленку и документы, не оставив ему и крупицы доказательств против них, он не переставал думать о той долине в Таджикистане; о долгом, кругами, падения самолета; об озере, о том, как искали его, и о своем спасении – о том, что это значило! А Гейнс из посольства – замешан ли он в этом? А правительство Ее Величества?
Продолжая жевать, он чуть не подавился при мысли, что не может довериться никому, кроме Обри. Проклятого старого раздолбая Обри, который бросил его в этой поганой дыре, практически обрек на смерть. Числится погибшим. Только он...
Снова затряслись руки. Он черпал ложкой хлебово, торопливо глотая один за одним куски горячего мяса с соусом, стараясь избавиться от точившей его, словно червяк, мысли об Обри. Проклятый Обри! Черт возьми, он...
В конце концов он оставил свои обвинения, потому что на них уходили оставшиеся силы, изматывая его больше, чем смутные нереальные воспоминания о человеке, убитом им десять дней назад. Ложка скребла опустевшую миску, и он бросил ее на стол. Афганец смотрел на него, стоя в темном углу перед ковром необычайно тонкой работы. Хайд потер скулы, глаза, чувствуя запах грязных рук и, как ему чудилось, крови, хотя перед этим умылся у дряхлой колонки в узком грязном дворе позади лавки. Потом задрал голову, отводя ноздри подальше от тела и одежды, вдыхая запах специй, фруктов и овощей, хранившихся за занавеской, в задней комнате, и наверху, в тесной спальне.
Потом спросил:
– Как девчонка? Не опасно послать ее походить но улицам?
– Зачем?
– Хочу знать, где они, что делают.
Афганец быстро заговорил с девушкой. Обведенные краской глаза ее смотрели одновременно с вызовом и сочувствием. Она поднялась со своего места у огня и скрылась за шуршащей занавеской. Хлопнула дверь лавки.
Он напомнил себе, что они знают о Мохаммеде. Он числится в оставшемся от старых времен списке надежных укрытий. Если он в начале списка, они будут здесь сегодня. Если в конце, то завтра. При мысли о том, что снова надо будет бежать, скрываться от погони, желудок забунтовал, еда подступила к горлу. С тех пор как он пересек границу, его никто не преследовал, ни Харрел, ни кто-нибудь другой. Он вписывался в окружающую среду, которую знал лучше, чем они. Они не утруждали себя, потому что знали: он направится прямо в проклятое посольство, к Гейнсу, размахивая добычей с места катастрофы! Они правильно догадались, как примитивно будет мыслить его смертельно уставший мозг. И просто поджидали его. Они ничем не рисковали – просто знали.
Афганец приковылял на костылях к столу и тяжело опустился на стул напротив Хайда. Его лицо было давно знакомым и в то же время совсем чужим. Между ними возникло отчуждение, не имевшее никакого отношения к потерянной им ноге, но прямо связанное с уходом советских войск. Теперь это была его страна. Хайд стал для него чужеземцем, неверным. Исламская республика Афганистан – как долго осталось ждать ее провозглашения? В будущем году, в этом? Этот человек, когда-то прозападный сторонник Масуда, теперь закутал вдову сына в черные одежды, надел на нее чадру, а в глазах его сквозило презрение.
– Почему американцы хотят тебя убить? – спросил он. – Ты ишачил на них.
– Да. Лучше, если ты ничего не будешь знать.
Афганец был само безразличие. Его не трогала опасность, грозившая Хайду, не подозревал он и того, что она грозит и ему. Хайд, Харрел и все остальные были для него не более чем псами, роющимися в мусоре. Неверными безбожниками.
– Долго еще будет ходить девчонка? – Нервы Хайда сдавали. Пока он ел, вцепившись в ложку и миску, дрожь в руках удавалось сдерживать, а теперь они снова начали трястись. Не терпелось поскорее уйти отсюда.
Хайд бросил взгляд на афганца. Острые черные глаза скрытно наблюдали за ним, но в то же время с таким безразличием, словно тот разглядывал ползущее по занавеске насекомое. Хайд несколько раз глубоко вдохнул и медленно выдохнул. Спокойное, ровное, бездумное дыхание. Он уже обо всем подумал. Харрел должен его уничтожить, английское посольство непонятно каким образом впутано в эту историю, афганцы покормят, но не больше. Надо выбираться из Кабула, из этой страны. Значит, Пакистан. Пешавар. А потом Обри...
Он не мог простить старику, что тот бросил его... в таком деле! Но ему можно доверять.
Молчание продолжалось. Афганец сварил ему горький, крепкий кофе. Он вдыхал аромат напитка, прихлебывая его маленькими глотками, прислушиваясь к вечернему гомону базара, хлопающей позади них двери лавки, лаю и царапанью тощего черного пса на заднем дворе. Ничего страшного. Он притворился, что отдыхает. Ему не оставалось другого выбора, кроме как уцелеть... никакого выбора... никакого...
Дремотное состояние было прервано возвращением женщины. Он оторвался от чашки с остывшим кофе. Затуманенный взгляд отметил ее присутствие, но он был скорее сосредоточен на треснутом грязном блюдце с двумя раздавленными окурками гашиша, который он купил у хозяина. Гашиш был ему нужен – он принес спокойствие. По теперь его раздражало, что голова затуманена, словно плохо освещенная комната. Он встряхнул головой. Позади него опрокинулся стул. По стене двигалась огромная тень женщины. Она говорила быстро, взволнованно, и он мало что разобрал. Ее ломаный дари – афганский диалект персидского языка – было трудно разобрать, к тому же голова плохо соображала.
Но он увидел, как забегали глаза афганца, перескакивая с отгораживающей лавку занавески к ведущей во двор задней двери. Неужели так близко?
Вместе с женщиной так же ощутимо, как таявшие на ее чадре и плечах снежинки, в дом вошло нечто хорошо знакомое и одновременно чужое. Ее присутствие здесь не было чем-то необычным, что отличало бы этот дом от множества панджшерских жилищ с земляными полами, где он находил пищу и приют. Но тревога, почти паника в ее голосе и взгляде, пробудила в нем понимание того, что это место для него чужое, что эти люди – чужие и что он в ловушке. Ее взгляд перебегал с него на занавеску, проход к задней двери, костыли свекра, потолок с исчезающим там дымом, лампы, снова на него...
Афганец тоже сверкнул глазами. То ли с ее слов, то ли из-за выражения лица Хайда до него дошло, что ищущие Хайда американцы представляют для него реальную опасность.
– Оружие, что ты обещала, – быстро! – коротко приказал Хайд, сбрасывая со счетов мужчину, старясь повлиять на женщину. – Где? Сколько? – Сознание было раскованным, но мысли перескакивали с одного на другое. – Быстро, оружие! – Он не спускал с них глаз. Руки тряслись. Ударил кулаками по столу. – Говори медленно! Сколько их? Где они? Как близко? – Он достал из овчинной куртки пачку засаленных пестрых банкнот и бросил на стол, зная, что деньги немедленно притянут их внимание. – Сколько?
Вместо ответа она, словно догадываясь, что для него важнее, вытащила из-под стоявшей у стены узкой кровати тупорылый «Калашников» – старый АК-47. Он почти не отражал свет затухающего очага и лампы, но от него пахло смазкой – будет работать, убеждал он себя, осматривая оружие. Два запасных рожка. Он кивнул, и женщина схватила деньги.
– Четыре... шесть, – ответила она. – В овощной палатке Акбара, через две лавки отсюда. – Вскинув голову, она показала на дверь в конце узкого прохода, давая понять, чтобы он уходил. Хозяин прошел между ними. Над головой у Мохаммада вился вылетевший из-под кровати мотылек. Потом он полетел к горевшей лампе.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73

загрузка...