ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


* * *
Он проснулся с ощущением, что спал крепко и что ему снилось детство. Взглянув на часы и на темноту за тонкими занавесками, понял, что уже часов семь вечера. В соседней комнате слышались звуки радио и еще не усталые шаги людей. Сладко зевнув, повернулся на спину. До того лежал, уютно свернувшись калачиком. Ему снились школьные каникулы, полные народа пляжи, предназначенные для партийных чиновников, цветущие луга и мелькающая в ручье рыба, даже собственная тень, когда он в охотничьем азарте наклонился над водой. Улыбнулся, потом горько сглотнул, подумав, что даже подсознательно пытается бежать от угрызений совести, вызванных, как он считал, предательством идеалов.
«Дети никогда не одолеют взрослых», – предупреждал он Ирину... Уже тогда не смотрел ли он с подозрением на Никитина, как бы предвидя будущее? Они были больше обычного пьяны от успеха и спиртного. «На этот раз одолеют», – весело ответила она, потешаясь над его серьезным видом. Он покачивался в глубоком кресле. Но она погибла, и она ошиблась. Никитин пришел к выводу, что его главное дело – удержать от распада империю, союз республик, контролируемый из Москвы партией. Диденко знал, что это искреннее убеждение, давно укоренившееся в сознании и лишь укрепившееся благодаря развитию событий. Они трое, особенно он и Ирина, словно дети, которым некуда девать энергию, не останавливаясь ни на минуту, носились по Кремлю и по стране, меняя все по пути. Но теперь взрослые вновь утвердили свой авторитет, нашлепали по попке и отправили спать...
...После гибели Ирины перед носом захлопнулась дверь. По впалой щеке покатилась слеза бессилия и острого разочарования. В этот миг он чуть ли не физически ощущал присутствие Ирины в этой нетопленой комнате и был почти готов признаться, что любил ее, был больше чем другом. Почти боготворил ее. Но его нынешнее враждебное отношение к Никитину никак не было связано с Ириной, но зато имело самую тесную связь с начатым ими делом, которое после ее смерти пошло насмарку.
Он встал с кровати, освобожденной для него одним из детей сестры. Беспокойно заметался по комнате: казалось, что, пока он спал, к нему подсознательно, помимо воли, вернулось стремление к решительным действиям. Половицы тихо поскрипывали под его тщедушным телом. Он приоткрыл простенькую занавеску. Посреди замерзшего окошка оставался глазок – наверное, остался с тех пор, как он дул на него раньше, когда смотрел на простирающиеся за домом заснеженные поля. На глубокий, с протоптанной дорожкой снег из окон горницы падал яркий желтый свет. В спальне ледяной холод. Он энергично растер руки. Во сне на него нахлынула волна воспоминаний детства. И постоянно присутствовал взрослый, предупреждавший пионеров держаться подальше от пьяных веселых мужиков или запрещавший заходить на отгороженный пляж, где могли загорать только очень важные партийные чиновники. Их всегда учили не сходить с протоптанных дорог и тропинок.
Провел рукой по лбу и посмотрел на руку, словно ожидая обнаружить грязь. Глаза снова повлажнели. Глупо. Все было строго расписано: не ходи туда, не делай этого, это разрешено, а это нет. Никитин с Ириной, должно быть, слышали в детстве у себя на Украине те же предупреждающие голоса, но дело в том, что она их не слушала, а он слушал. Когда Ирина позвала его в Москву занять пост руководителя городской парторганизации, он слышал те же самые старые нашептывания, по смех Ирины был громче, и в конце концов взрослые уснули и их игра началась по-настоящему!
Недавнее прошлое не хотело отпускать. Они вычистили Политбюро, проверили настоящие выборы в Центральный Комитет, они сделали так много за такое короткое время – в этот пьянящий миг казалось, что они бесповоротно изменили все на свете!
Очнувшись от грез, увидел, что, словно перед выступлением, мечется по комнате. Открыв дверь спальни, прошел по застланному старыми половиками коридорчику в горницу. Сестра Соня удивленно подняла глаза, видно, увидев на его лице необычное выражение. Ее муж, Василий, директор сельской школы, оторвавшись от еды и газеты, тоже посмотрел как-то недоверчиво, словно от Диденко исходила угроза.
– Гляжу, твой приятель генеральный секретарь получил приглашение от президента посетить Америку. И в Лондон приглашают. Недурно, а? – насмешливо заметил он.
Сестра кормила грудью младенца, а ее маленькая дочка, Наташа, играла у огня с тряпичной куклой. Она, подражая матери, должно быть, тоже кормила ее грудью. Диденко был неуверен: он никогда не понимал детей и не разбирался в их играх.
– Что... ах, да. Да, что-то слыхал.
– В новостях показывали зверства мусульман, проговорил Василий с набитым ртом. – Где-то на востоке. Пора бы что-нибудь с этим делать.
– О, да... а что?
– Петр, – тихо обратилась к нему сестра.
Диденко посмотрел на не поднимавшего головы от тарелки, продолжавшего жевать Василия. Черт побери!..
– Я тоже смотрела новости. Там показывали... – она поглядела на младенца, потом на дочку, – ...изуродованные трупы.
– Что там происходит? – допытывался Диденко.
– Дополнительные войска. Аресты.
– Знакомая реакция! – презрительно бросил он.
– А что делать? Там же убивают людей! – проворчал Василий. – Теперь, когда прислали еще две гвардейские дивизии с тапками и всем, что нужно, чучмеки свое получат. С такими вещами мириться нельзя.
– Господи, Василий... – начал было он, и тут же смолк, словно альпинист, берегущий силы перед последним тяжелым подъемом. Из того, что узнал, он понял, что должен ехать.
Это действительно был их кошмар – Таджикистан, Узбекистан и Казахстан вспыхивали один за одним вдоль всей южной границы, словно факелы, поджигаемые афганцами, иранцами и их собственной «гласностью». Можно было убеждать Эстонию и Латвию, даже проклятых грузин, но только не мусульман. Поэтому союз должен сохраняться ценой крови, а власть партии оставаться непоколебимой. Никитин считал целью своей жизни сохранение партии, но он был лишь одной частью мозга, который составляли они втроем. Теперь он был тем, что осталось после лоботомии!
– Извини, Василий, – пробормотал он, – возможно, ты и прав. Нельзя позволить, чтобы дело зашло дальше, – и, помедлив, добавил: – Соня, я вечером уеду. Я... должен кое-где побывать. – А у огня было так тепло, и комната согревала, словно одеяло.
– Куда ты собрался? Это что, обязательно?
– Спасибо тебе, Соня... и Василию. Вот побыл у вас, и мне стало лучше. Но у меня еще остались дела. Если он готовится к поездке в Америку, то тогда он у себя на даче... – Где они вместе намечали столько перемен! – ...отдыхает перед историческим визитом. Во всяком случае, будет там. – Петр потер лоб. – Я забыл кое-что ему сказать...
Василий, ухмыльнувшись, уткнулся в газету, Соня согласно кивнула головой.
На лице Диденко оставалась бессмысленная бодрая улыбка. В сердце и под лопаткой похолодело. Никаких дел больше не оставалось. К этому сводился смысл всех воспоминаний детства и иллюзорного ощущения присутствия Ирины в маленькой холодной спальне. Его, как Никитина, уже не переделать. Прежде чем уйти на покой, в безвестность, на пенсию, он должен еще раз попытаться переубедить Никитина! Оставался только он – другой Ирины уже не будет.
– Ведь около десяти есть автобус? – спросил он Соню, застегивавшую кофточку, давая отрыгнуть младенцу.
* * *
– Кто такой Блэнтайр... И откуда у него этот акцент? – резко спросил Обри, щелкая пальцами, заметив, что Чемберс при этом раздраженно передернул плечами.
– Гм... Патрик его знает, – ответил Годвин. – Состоял в отрядах французских парашютистов в Алжире, был наемником в Родезии, потом в Намибии...
– Полагаю, что там все еще предпочитают называть ее Юго-Западной Африкой, Тони.
– Родом из Родезии. Пару лет назад наши люди потеряли его след. Теперь объявился вместе с Маланом. Интересно.
– Значит, Джеймс отчаянно рвется поговорить с Маланом по телефону. Наложил в штаны, – злорадствовал Обри.
В Лондоне смеркалось. На крашеной стене, мерцая, словно угли в камине, угасало желтое пятно. Вдали за Оксфорд-стрит виднелась желтовато-розовая полоска заката, а первые звезды были отделены от заката чистой аквамариновой полосой неба.
– Блэнтайр работает на Малана и знает Патрика, – воскликнул вдруг Годвин. – Если он консультирует Харрела, то...
– Пока что Малан не будет давать советов Харрелу, – возразил Обри, снова повернувшись к окну. – Он напрямую не связан с эти делом... возможно, только отчасти, поскольку оно затрагивает Джеймса. – Склонив голову набок, стал слушать записи телефонных разговоров Мелстеда.
Грубовато-добродушный голос Оррелла... Оррелл по подсказке Мелстеда уже звонил Обри. «Слушай, старина, не тронь... Не придирайся к Джеймсу по пустякам, Кеннет». Потом Джеймс позвонил Лонгмиду, секретарю кабинета, а Лонгмид позвонил ему. «Кеннет, ты что там задумал?» И уже погромче, с присущим ему раздражением: «По-твоему, Джеймс может быть впутан в?.. Чепуха!»
Мелстед паниковал. Он почуял запах паленого. Даже позвонил Шапиро, но какое-то чутье удержало его от того, чтобы обо всем рассказать, только выразил беспокойство из-за отсутствия Малана. Звонок за звонком, чтобы клянчить, умолять, поносить. Теперь квартира Блэнтайра – в ответ на повышенные тона, почти истерические требования Мелстеда, категорические, твердые отказы, советы сохранять спокойствие и не волноваться.
– Еще что-нибудь интересное? – спросил Обри.
– Сейчас прокручу, – ответил Чемберс. Щелчок переключателя, жужжание пленки, снова щелчок. – Он звонил Хьюзу.
– Причем здесь Хьюз? Какое он может иметь значение? Он же с этим делом совершенно не связан!
– Хорошо, хорошо... сэр. Я только прошу... вот, послушайте.
В трубке слегка прерывистое дыхание Джеймса, но с библиотекарем он говорит спокойнее, скорее повелительным тоном.
– Нет, просто уберите все оттуда. Понятно, Джон? Никому туда не ходить, даже тебе. Я... Неважно почему, просто для спокойствия. Кто-нибудь с тобой говорил?
– Зачем? – сердитый молодой голос.
– Просто... спросил. Хорошо, Джон. Только не забудь передать всем, чтобы держались подальше от квартиры. – Щелчок в трубке.
– Единственный звонок? – спросил Обри. Чемберс кивнул. – Кто, по его предположениям, должен был позвонить ему, кто должен держаться подальше. Чемберс, какую роль здесь играет Хьюз?
Черты лица Годвина потяжелели, будто палились свинцом. Да и Чемберс держался как-то неуверенно, без обычного цинизма.
– Конечно, это к Мелстеду не относится... – выпалил он.
– Что не относится?
– Как Хьюз проводит вечера.
В комнате жужжание аппаратуры. Экраны, магнитофоны, принтеры. Не обещающее хорошего выражение лица Чемберса напомнило Обри лицо Роз, за час до тоге слушавшей, что он ей говорил. Он понимал, что держался с ней неуверенно, но жизнь Патрика, чувство вины перед ним обязывали его объяснять, давать заверения. Так или иначе, когда у нее в квартире обнаружили «жучок», он счел себя обязанным, практически вынужденным рассказать ей все как есть. Чемберс сидел с необычном для него траурным выражением лица, словом, был не в своей тарелке. Годвин чересчур старательно разглядывал лежащий на коленях ворох бумажной ленты. Они до смешного походили на двух нашаливших школьников, от которых уговорами и угрозами добываются признания.
– А как, позвольте узнать, Хьюз проводит вечера? – Обри повернулся к окну, но аквамариновая полоса потемнела, а желтовато-розовый закат догорел. Он слышал, как Чемберс, открыв папку, перебирает глянцевые увеличенные фотографии, как Годвин что-то бормочет, а может быть, просто прокашлялся. Чемберс подошел к нему с веером фотографий: ночные снимки – ореолы уличных фонарей, тени движущихся человеческих фигур и машин, некоторые на инфракрасной пленке, словно призраки. С верхнего снимка, снятый крупным планом, на него смотрел Хьюз.
– Это только часть, – тихо проговорил Чемберс. Но в голосе теперь звучал гнев. – Они все помечены. – Он поспешно отошел в сторону. Наружка сидела на хвосте у Хьюза весь вчерашний вечер, всю ночь и весь сегодняшний день... Да, здесь было несколько дневных снимков, грязная улица, забитые досками окна пустующего дома позади Хьюза, видимо, направляющегося на работу.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73

загрузка...