ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

» Обеспокоенный американец, не желая быть узнанным, отвернулся. Где его транспорт? Он один?
Перед муллами поднялся шлагбаум, но они теперь увлеклись обвинениями. «Европейцы-русские, безбожные американцы – кто, кто?»...
Хайд подталкивал осла, чувствуя, как жжет ногу спрятанный нож. Муллы внимательно глядели на него. Он почтительно склонил голову – «Аллах велик...» – и решил рискнуть – плюнул в сторону американца, стоявшего к нему вполоборота, и шагнул под шлагбаум...
Стоявший ближе полицейский в форме двинул винтовкой, собираясь преградить путь, но на него обрушился поток оскорблений одного из мулл, в глазах вспыхнули ненависть и страх. Ему было не до Хайда. Американец было двинулся наперехват, но неуверенно, смущенно. Позади Хайда – теперь уже позади! – муллы высокими голосами выкрикивали проклятия. Хайд, чувствуя спиной опасность, шагнул вперед, ведя упирающегося ишака, дергая при каждом, казалось, бесконечно медленном шаге за веревку.
На дорогу выступала голая, острая, как нож, почти отвесная скала.
За ней стояла черная длинная машина со слепыми замерзшими стеклами, с примерзшими к ним «дворниками». Он, отворачивая лицо, медленно прошел мимо. Ишак упирался, не желая двигаться навстречу порывам ветра, бросающего в глаза хлопья мокрого снега.
Наконец они миновали машину.
Теперь его уже трясло не от холода. Шатаясь, он дошел до следующего поворота и остановился, припав к дрожащему боку ишака. Кружилась голова, слепил снег, руки закоченели, ноги потеряли чувствительность.
Сорок миль...
Мальчишки были из соседнего селения, если вообще существовало соседнее селение. Они шли метрах в пятидесяти впереди. Прерывистое блеяние овец доносилось, как сигналы плохо налаженного радио. Нужно идти за ними, не отставать, внушал он себе всякий раз, когда они, как мираж, исчезали за пеленой снега. Но до ушей доносилось блеяние овец, щелканье кнутов и крики мальчишек. Только бы их не потерять.
Ишак двинулся вперед, увлекая его за собой. Цепляясь одной рукой за корзину, висевшую на боку ишака, другой, окоченевшей, рукой он придерживал на голове и плечах топкое одеяло. Не замечая дороги, переступал потерявшими чувствительность ногами. Когда его ушей достигали крики овец и мальчишек, звук их казался манящим, как пение сирен, но нереальным, призрачным. Слышимость ухудшалась.
Он все чаще спотыкался, глаза слипались, теперь уж не от снега и ветра...
...Прерывистое отдаленное блеяние овец и звонкие высокие мальчишечьи голоса...

5
Кровь и голоса

Настойчивый телефонный звонок стряхнул сон. Какие бы тяжелые сны ей ни спились, она так или иначе знала, что в них не было отца. Светящийся циферблат будильника показывал пять часов утра. Она смахнула со лба волосы, тыльная сторона ладони чуть повлажнела, и взяла трубку.
– Да? – хриплым голосом ответила она, потом, кашлянув, повторила. – Да?
За раздвинутыми занавесками сверкали лепты и ожерелья света – улицы и небоскребы Сан-Хосе. Вдалеке слышен звук полицейской сирены, под окнами гремела и лязгала мусороуборочная машина.
– Кэти?
Джон? Это он. Она не верила своим ушам.
– Джон? Джон, слава Богу...
– Выслушай меня, Кэти, прошу тебя!
– Где ты пропадал? – Это был крик облегчения. Руки вдруг похолодели, лоб покрылся холодным потом.
– У меня нет времени на болтовню! – взорвался он. – Слушай меня, ради Бога! Мне пришлось скрываться, удирать от них, понимаешь? Меня искали, нужно было оторваться!
Она воспринимала его слова как ненужную мелодраму. Его заговорщические игры оскорбляли ее чувства. С каким облегчением она услышала его голос! Где он пропадал?
– Я тебя не понимаю! – ответила она. Лицо пылало, пальцы теребили телефонный шнур. – Почему ты не звонил?
– Они прослушивают разговоры, черт возьми! – Она услышала хриплое дыхание, видно, он считал про себя, чтобы успокоить нервы. – Кэти, я прошу... Мне нужна твоя помощь. Слушай внимательно...
– Не мог позвонить, черт бы тебя побрал! – Словно с испугу ударила потерявшегося было ребенка. Ее не трогали его призывы... из-за его независимости, обособленности – и теперь позвонил не потому, что нуждался в ней, а потому, что ему нужна ее помощь. – Мог бы позвонить. Я же с ума сходила!
– Сомневаюсь, Кэти, ты такая собранная дама... Извини. Я не мог позвонить. Держался подальше от людей, населенных мест, скрывался в глуши. Никому не мог доверять.
Вот в чем дело! Этот мелкий звериный страх перед людьми, полное недоверие к ним, с которыми он родился или приобрел во Вьетнаме или другом забытом Богом месте.
– Мне наплевать! – яростно выпалила она.
– Слушай, Кати, забудем об этом. Привези денег, дай свою машину... и пистолет.
– Зачем? Что, черт побери, ты собираешься делать?
– Скрыться. Вот что. Мне нужно подумать, решить, что делать дальше.
Ему ничто не грозит. Его спокойный тон тому свидетельство. Движение на улице становилось беспрерывным. Мигая огнями, заходили на посадку самолеты, вызывая головную боль. Пальцы нервно теребили провод. Указательным пальцем державшей трубку руки она мелкими кругами растирала висок. С усилием встала с постели и, держа в руках телефон, подошла к окну. Внизу машины неистово сигналили фарами и тормозными огнями.
Прижив плечом трубку, произнесла:
– Где ты находишься, Джон? – В глазах защипало. Вдохнув, спросила: – Что я должна сделать? – К цепочке аэродромных огней тяжело, словно из последних сил, опускался самолет.
– Меня хотят убить. – Его спокойствие было спокойствием крайнего изнеможения.
Она неистово качала головой. Но он-то этому верил. А потом вдруг это правда?.. Ее мысли очистились от мишуры их отношений, их совместной жизни. Делай, что он просит, убеждала она себя.
– Кэти, – почти прошептал он, – уж теперь-то эти ублюдки из ЦРУ завертятся, как на сковородке. Правда, поначалу я думал, что это бомба. Пока не сбили русский самолет. Тогда я понял, что есть другой способ. И теперь я нашел доказательство! Точно знаю, что они сделали: видел своими глазами. А они знают, что я знаю – без шуток! – быстро проговорил он. – Дай мне, что я прошу, – свою машину, деньги, пистолет... будь добра.
– Джон, я...
– Кэт, пойми, это не прихоть хахаля, черт побери! Они хотят, чтобы я замолчал... хотят убить меня! И, ради Бога, не пори свою чепуху, что я так и не стал взрослым, веду себя как мальчишка и все это придумал! – Потом, помолчав, тихо произнес: – Умоляю тебя, Кэти.
Она заставила себя отбросить сомнения, забыть о непостижимой для нее несовместимости между его покорностью как любовника и абсолютной неподвластностью как личности. Коротко ответила:
– Хорошо.
Было слышно, как он облегченно вздохнул.
– Где ты? – напомнила она.
– Рядом с моим домом. Может быть, заглянула бы туда вместо меня... хотя нет, не надо. Просто проверь, покружись вокруг него пару раз. О'кей?
– Хорошо.
– Значит, пистолет, машину... – он чуть не засмеялся, – и сколько сможешь достать денег. Не хочу больше следить кредитными карточками. О'кей? Можешь приехать сейчас?
– Да. Сейчас приеду. У ночного ресторана, там, на углу...
– Я буду снаружи. Понаблюдаю за тобой. Кэти, извини, что не мог...
– Еду. Целую, – добавила она тихо, отодвинув трубку, словно испугавшись.
– Спасибо. А теперь поторопись, любовь моя!
Он первым повесил трубку. Разгорающийся день осветил ее квартиру, которую делил с ней и он, но, как ни странно, она всегда оставалась только ее квартирой. Она вздрогнула, кладя на место трубку.
Деньги, пистолет, машину.
Что касается денег, нужно было получить наличные в банковском кассовом автомате; ключ от машины на туалетном столике. Где пистолет, она помнила.
В прикроватной тумбочке. Вместе с презервативами, как он, бывало, шутил. Надо спешить...

* * *

Хайд очнулся от того, что лицо и руки царапала солома. Он лежал на боку. Все подавлял запах свежей крови. Пронзительное, жалобное как мольба, блеяние. Он застонал, потом подавил стон. Мучительная боль в оживающих руках и ногах отозвалась в замутненном сознании ощущением благодарности, чуть ли не счастья. Весь в грязи, нет живого места, в ушах звенит – но цел и невредим. Щеки тоже горели. Он растирал их, забыв об осторожности. Вспомнил двух мальчиков, медленно бредущего ишака, мелькающие перед лицом хлопья снега, потом пропал памяти, снова хлопья снега, снова провал...
Повернул голову, чтобы поблагодарить ребят и оглядеться – теплый свет, глубокие тени, терпкий запах соломы и навоза и все подавляющий запах крови. Подвешенный за задние ноги барашек, из перерезанного по исламскому обычаю горла стекает кровь, умирающая тушка дергается в конвульсиях. Кругом на соломе дергались множество других, кровь из них уже еле сочилась. Хайд закорчился в рвотных спазмах. Только тогда его заметил мясник. В окровавленных руках большой сверкающий влажный от крови нож, горящие глаза. Смотревшие, как режут их небольшую отару, большеглазые мальчишки обратили взгляды в его сторону.
Афганец с минуту глядел на истекающего кровью барашка, потом направился к Хайду, держа перед собой нож. Хайд, исходя липкой слюной, пытался сесть, но мясник толкнул его обратно на солому. Кивая головой, стал разглядывать. Хайд, словно опоенный зельем, свалился на охапку соломы, все его существо протестовало против запаха крови. Афганец, кивнув еще раз, вернулся к барашку, опустил его на солому – кровь уже стекла и только сочилась. Три оставшихся в живых барашка испуганно, жалобно кричали.
Господи... Убийство в полном соответствии с законами ислама, видно, было важным делом; еще одно злодеяние в ряду многих других, свидетелем которых был Хайд. Но тело не двигалось, не слушалось его. Мальчишки что-то быстро говорили. Афганец в ответ пробормотал:
– Он был с Масудом. Думаю, англичанин. За него дадут деньги.
Хайд, напрягаясь, со стоном смог только повернуться на бок. Горло сжимала судорога. Зажал руками нос – лучше нюхать обычную вонь.
– А кто заплатит?
– Американцы... может быть. Пакистанцы – как за ваших овец, а? Может быть, англичане. Он стоит денег, а?
Еще один барашек закричал, задергался с перерезанным горлом. Хайд зажал уши, сжимая голову, словно хотел выдавить из нее, как воду из губки, все мысли. Он не хотел, не мог думать... Деньги. Его продадут. Увезут из Афганистана... как овец, по только живого.
Руки чувствовали, пальцы ног шевелились, щеки горели, но тоже чувствовали. Ноздри – он не мог наглухо запечатать их, чтобы не чувствовать чуждого его существу запаха крови. Желудок без конца содрогался в конвульсиях. Сквозь сжимавшие уши ладони, словно сквозь шум моря, донеслось блеяние последних двух барашков. Хотелось кричать. Никогда так не хотелось кричать.

* * *

Джон жил в высотном многоквартирном доме на краю разрастающегося промышленного комплекса. Окна верхних этажей уже отливали медью восхода. Все еще было свежо. Она, дрожа, выехала на голое, без единого деревца, шоссе, отделявшее дюжину высотных жилых домов от приземистых фабричных корпусов. Движение стало плотнее. Она понимала, что совсем не от холода дрожали руки и по спине пробегал озноб, и была настороже. У нее уже не было желания высмеять или отмахнуться от казавшихся ранее беспочвенными страхов Джона.
«Покружись пару раз», – просил он. Кому нужно следить за его квартирой? Кто может спрятаться на этом совершенно ровном, пустом отрезке шоссе? Она чувствовала, что вовлечена в зловещую игру, и с трудом осознавала, что это лишь игра, что его подозрения и страхи были страхами ребенка, пытавшегося напугать ее. Через мгновение повязку снимут с глаз, другие дети засмеются и ее рука коснется висящего на нитке подарка, а не чего-то невыразимо противного.
Ее удивило, что вспотели руки; беспокоило, что они дрожат. Она энергично потерла их и, набросив на плечи шерстяную кофточку, выбралась из машины. Хорошо, она дойдет до ресторана, пройдет мимо его дома, проверит... нет ли слежки. С ума сойти...
Стоявшие рядами автомашины, кажется, были пусты, за исключением отъезжавших машин, которые она видела, проходя мимо. Стекла верхних этажей горели ярче, чем электрический свет в нижних этажах.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73

загрузка...