ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Некоторые козы уныло бродили по отрогам холмов внизу, другие пытались найти себе пропитание среди камней.
— Принесла, говорю! — обиженно повторила Амеда и подсунула лампу прямо под нос Фахе Эджо.
— А-а-а, так ты про это, что ли?
Лампа была на редкость неказистая. Пастух с сомнением взял из рук Амеды скромное подношение, пробежался кончиками пальцев по чаше для масла, рукоятке в форме уха, приплюснутым носикам (их было два: один — для масла, второй — для угольного порошка). Амеда нетерпеливо вырвала у Фахи Эджо трубку и слишком глубоко затянулась дешевым табаком. Фаха Эджо недовольно скривился.
— Она вся помятая.
— Зато... старинная, — закашлявшись, ответила Амеда.
— Оно и видно. И грязнющая.
Пастух забрал у девочки трубку.
Амед сглотнула слюну.
— Старые вещи дорого стоят.
— Это если они золотые или серебряные, сорванец. Что, ничего получше не могла найти?
— Это отличная лампа!
— Для свинарника!
Амед так обиделась, что совсем забыла о деле. Она выхватила у пастуха лампу и уже готова была умчаться обратно в деревню, но Фаха Эджо вдруг вскочил.
— А может, мой двоюродный братец Эли все-таки возьмет ее.
Амеда просияла.
— Ты так думаешь?
— Надо будет спросить. Пойдем поищем его.
Амеда опасливо глянула вниз. Плоская крыша караван-сарая мстительно блестела на солнце.
— Поклонение того и гляди закончится.
— Ты что, струсила?
— Мне надо вернуться.
Фаха Эджо презрительно фыркнул.
— А ты скажи старику, что у тебя живот прихватило — объелась, дескать, похлебки, что мать-Мадана варит из овечьих глаз!
Амеда не выдержала и расхохоталась — Фахе Эджо всегда удавалось рассмешить ее. Пастух снова взял у нее лампу и решительно зашагал прочь.
— Погоди, а как же твои козы?
— Да куда они денутся! Ну, давай наперегонки!
Какое там — «наперегонки»! Фаха Эджо бегал по горам легко, как все его сородичи из племени горцев. Пытаясь не отстать от него, Амеда чуть было не соскользнула вниз по осыпи. Она раскинула руки в стороны, чтобы удержать равновесие, и успела, бросив взгляд вниз, окинуть глазом всю округу — не только деревню, но и утесы, и море, и где-то вдали, окутанные дымкой, силуэты построек Куатани.
Какой жалкой была ее деревня!
Каким прекрасным, великолепным — широкий мир!
Когда Амеда приходила к Фахе Эджо, ей всегда открывался более широкий мир. Она прожила на свете уже почти пятнадцать солнцеворотов, а до сих пор не видела ничего, кроме своей деревни. Часто ее пугала мысль о том, что она никогда так ничего и не увидит. Верно, будущее ее ожидало незавидное. «Кто же, — в отчаянии сокрушался отец, — возьмет в жены такого сорванца?» Но Амеда мечтала не только о замужестве. Ей хотелось жизни, в которой был бы не только изнурительный труд. Да, сейчас жизнь ее текла так уныло, что от тоски все костры, полыхавшие в сердце девочки, должны были бы угаснуть. И вдруг во время последнего сезона Короса в деревню явились метисы, полукровки. Мать-Мадана велела Амеде держаться от них подальше, но Амеда ее не слушала.
И вскоре искорки полупогашенных костров в ее сердце разгорелись с новой силой.
У Фахи Эджо и мысли не было о том, чтобы соблазнить свою новую подружку. Пастух рассказывал ей о тех местах, где ему довелось побывать — о городах с домами, стены которых были украшены драгоценными камнями, о горах с заснеженными вершинами, о дальних странах, где барханы из розового и лилового песка мерцают и переливаются, как миражи. Но рассказывал равнодушно, безо всякого ощущения чуда. Язык у пастуха был подвешен неплохо, и он буквально несколькими словами ухитрялся создать живые картины. Так он изобразил для Амеды Геденское Море Мертвых и Джанадские джунгли, Великий Факбарский пожар, убийства в Нардаке и те времена, когда войско султана захватило Ринскую котловину.
От Фахи Эджо Амеда узнала о том, как необычен мир. А еще у него она научилась курить, сквернословить, врать и воровать. И вот теперь, если бы лампа оказалась достаточной платой, Амеда могла бы получить еще более прекрасное запретное удовольствие.
— Ну, догоняй же, копуша! — оглянувшись, крикнул на бегу Фаха Эджо.
Глава 8
БОЛЬШОЙ ЧЕЛОВЕК ИЗ КУАТАНИ
Они угодили в настоящий лабиринт. Шатры вперемежку с кибитками и навесами примостились за домиками с плоскими крышами. Котелки, ночные горшки, веревки, увешанные не слишком старательно выстиранным бельем, бечевки с метелками целебных трав и кусками вяленого козьего мяса то и дело перегораживали дорогу Амеды и ее спутника. Натужно жужжали мухи, заливались плачем грудные младенцы. В воздухе висели запахи дыма и нечистот. Слышались грубый смех и залихватская музыка.
Все добропорядочные унанги презирали метисов. Одни говорили, что они так же дурны, как ваганы, хотя теперь мало кто мог судить об этом наверняка — в южных краях совсем не осталось ваганских племен. И верно: в жилах многих метисов текла ваганская кровь. Другие, как Фаха Эджо, были ксладинами, рассеявшимися по свету после ксладинских войн, но большинство из них являли собой немыслимую родовую помесь: кровь гарандов мешалась с кровью юков и геденов, факбаров, нардаков и ринов. Попадались метисы с примесью венайской, эаксонской, варльской и тиралосской крови. Как бы то ни было, все они, по понятиям унангов, считались неверными, а по словам матери-Маданы — грязными и отвратительными, и потому их нельзя было пускать в караван-сарай — нет-нет, ни за что на свете! Между тем метисы могли быть кем угодно: бродячими торговцами, попрошайками, шлюхами и разбойниками, но они никогда никому не служили и крайне редко попадали в рабство.
И еще все знали: метисам доверять нельзя.
Фаха Эджо схватил за плечо худенького, чумазого, сопливого мальчугана.
— Где мой братец Эли?
Мальчишка непонимающе шмыгнул носом.
— Ну, папаша твой где? — уточнил Фаха Эджо и изобразил руками здоровенное пузо.
Мальчишка весело расхохотался и ткнул пальцем в сторону.
В проходе между домиком-развалюхой и обшарпанной кибиткой сидел на земле, скрестив ноги, двоюродный брат Фахи Эджо (он же — отец сопливого мальчишки). Он покуривал трубку и время от времени лениво глодал кость. У его ног лежала косматая собака с тоскливыми глазами, у которой, быть может, была отнята эта самая кость. За его спиной, у котла с каким-то варевом стояла мать Фахи Эджо и ощипывала тушку убитой чайки. Завидев сына, она ухмыльнулась, обнажив коричневые зубы.
— А-а-а, Фаха приперся! А козы-то, козы как же, а?
Фаха Эджо пропустил ее слова мимо ушей и потрепал брата по плечу.
— Эй!
— Эй-эй!
Братья принялись отвешивать друг другу приятельские тычки. В конце концов Фаха Эджо отскочил в сторону, ухмыльнулся и поманил брата пальцем. Поначалу Эли идти не хотел, но потом, с выражением крайней усталости и скуки на лице, недовольно кряхтя, поднялся на короткие толстые ноги и поковылял следом за братом. В сопровождении собаки и сопливого мальчугана они пробирались между шатрами и кибитками.
Амеде не нравился братец Фахи Эджо. Толстяк не наведывался в деревню вместе с остальными метисами. Он явился один, несколько дней назад, прикатил в обшарпанной ваганской кибитке. В деревне он остановился по пути к Куатани от другой стоянки метисов, располагавшейся далеко на побережье. Эли утверждал, что дело у него срочное, но тем не менее в деревне задержался, соблазненный едой и уютом, если можно было назвать грязный поселок метисов уютным. Эли Оли Али был ленив и вспыльчив, и, похоже, ссориться с ним не следовало. Его младший братец утверждал, что он — важная шишка.
Амеда в это верила с трудом. Чтобы метис был важной шишкой? Толстяк болтал, будто бы ездил за своей сестрой, которую намеревался продать в городе. Девушку он держал взаперти, в кибитке, и ее никто в глаза не видел, но поговаривали, будто бы девушка необыкновенно хороша, намного красивее любой из метисок. Уж если кто мог выручить за нее хорошие деньги, так это Эли Оли Али — по крайней мере, так утверждали сами метисы.
Амедой владело волнение пополам с отвращением. Вчера в какое-то мгновение Фаха Эджо вдруг с жаром объявил, что им хорошо бы бежать в Куатани, отправиться вместе с братцем Эли. Эли их непременно возьмет с собой, обязательно! Но уж если метис-толстяк смеялся над собственным братом, то тем более он бы посмеялся над Амедой. Как-то раз он осклабился, погладил ее руку и поинтересовался, девочка она или мальчик. «Если ты — девочка, — промурлыкал он, — у меня найдется для тебя хо-орошая работенка!»
Посреди ночи, проснувшись в караван-сарае, на жестком матрасе, Амеда услыхала, как со стороны поселка метисов доносятся грубые, визгливые песни. Девочка зажала уши ладонями, ощутила странную, отчаянную беспомощность, и ее щеки жарко зарделись. И все же она согласилась участвовать в последнем — глупом и рискованном — замысле Фахи Эджо.
Они поднялись на вершину утеса. Вокруг вились крикливые чайки — до тех пор, пока толстяк не крикнул: «Кыш!» и не швырнул обглоданную кость вниз с обрыва. Пес обиженно залаял, Эли Оли Али дал ему пинка, и тот устремил обиженный взгляд на сопливого мальчугана.
Фаха Эджо, ухмыляясь, показал брату лампу.
— Ну, что скажешь?
Толстяк, вздохнув, взял из рук Фахи Эджо подношение, повертел в пухлых руках, выпятил нижнюю губу, поскреб усы и небритый подбородок. Физиономия у Эли Оли Али была засаленная, под ногтями чернели полумесяцы грязи.
Наконец он проговорил:
— Этим ты хотел расплатиться за хмельной сок Куа? Пф-ф-ф!
— Пф-ф-ф? — оскорбился Фаха Эджо и принялся расхаживать по утесу, расписывая достоинства лампы. Он был убежден в том, что лампа настолько хороша, что такую не постеснялся бы иметь даже визирь при дворе самого богатого из владык. Разве лампа не отличалась редкостной красотой? Разве она не являла собой шедевр тончайшего мастерства? Разве она не могла украсить собой самый прекрасный дворец, самый священный алтарь? Мудрейший из имамов, держа в руках такую лампу, мог бы возносить хвалы Терону, а принцесса, наследница престола, могла бы принести клятву при вступлении в брак.
Фаха Эджо шагнул к брату и проговорил заговорщицким шепотом:
— Да разве с такой лампой не засияли бы еще ярче красы Доны Белы?
Толстяк разгневался и сердито швырнул лампу. Она, звякнув, ударилась о камни. Эли Оли Али схватил брата за горло:
— Не смей говорить о моей сестрице неуважительно!
Фаха Эджо прохрипел:
— Нет... Нет! Я говорю только о лампе!
— Мусор, а не лампа! — выпалил Эли Оли Али, поддел лампу ногой, и та бы покатилась вниз с обрыва, если бы ее не успел схватить сопливый мальчишка. Расхохотавшись, он принялся выплясывать на каменистом склоне, размахивая лампой, как захваченным в бою трофеем. Лампа сверкнула в лучах солнца.
Фаха Эджо вырвался на волю.
— Братец Эли, — возмутился он, — ты же обещал...
— Обещал — за хорошую вещь!
— Я и принес хорошую вещь!
— Ты говорил, что это будет драгоценность, диковинка, которую не стыдно показать при дворе! — с укоризной воскликнул Эли Оли Али и презрительно глянул на Амеду. — Ты за кого меня принимаешь, пацанка! А? — Он обвел рукой панораму сверкающего под солнцем залива. — Если хочешь знать, в вашей распрекрасной столице есть люди, которые отвалят не один кошель золота за бурдюк — всего за один бурдюк! — напитка Куа! А вы приносите мне какой-то мерзкий старый светильник! Вы что, не понимаете, что я — важный торговец? Не понимаете, что мне приходится сражаться за место под солнцем с самим Каска Даллой?
Это имя Эли упоминал нередко — оно то и дело слетало с его жирных губ, пока метисы жили неподалеку от деревни. Похоже, оно принадлежало какому-то заклятому сопернику, из-за которого Эли мог лишиться прибыльной торговли. Предназначив для продажи свою красавицу-сестру, он надеялся нанести проклятому конкуренту сильнейший удар. Он заявлял, что что-то хорошее можно купить только у него, Эли Оли Али.
— Думаете, там так легко, в Куатани, а? — разглагольствовал толстяк, размахивая руками. — Думаете, я в золоте купаюсь и могу монетами швыряться направо и налево? Лампа! Пш-ш-ш! Да был бы я таким глупцом, Каска уже давно бы меня переплюнул!
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102

загрузка...