ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

За год я стал другим человеком. Появился цвет лица. В конце концов
появилось лицо. В том, как я стал одеваться, двигаться, разговаривать,
появилась уверенность в себе. Почувствовал я это потому, что на меня на-
чали смотреть женщины, а они это чувствуют, как никто.
Недавно в троллейбусе дал хулигану по морде, чего не делал лет де-
сять. Иначе поступить я не мог, со мной был сын. Кстати, удар получился
великолепный!
К вечеру я чувствую усталость от того, что сделал за день, а не от
того, что ничего не сделал. Отношения с женой временами приобретают чуть
ли не первозданную прелесть. Оказывается, жить интересно! Наконец стало
некогда. Я не успеваю сделать то, что хочу. А хочу много. Поэтому, скажу
честно, заниматься сыном теперь некогда. Да к тому же, когда человеку
пять лет, его не переделаешь! Он по-прежнему сторонится детей, не хочет
читать, хотя знает все буквы, включая "ы". Но меня это не волнует. Я за-
нят собой. Надо столько успеть, а времени осталось гораздо меньше, чем у
моего сына.
Но я за него спокоен. Когда-нибудь и у него будет сын. Я уверен, что
с моими генами в сына вошло самолюбие. Он наверняка захочет сделать из
своего сына человека. И тогда станет человеком сам. А пока пусть живет.
Лебедь, рак да щука
...Воз по-прежнему оставался на том же месте. Хотя рак добросовестно
пятился назад, щука изо всех сил тянула в воду, а лебедь в поте лица
рвался в облака. Всем троим приходилось нелегко, зато они были при деле.
Но вот однажды ночью местные хулиганы перерезали постромки и скры-
лись.
Едва рассвело, рак привычно попятился назад, щука, изогнувшись, рва-
нула в воду, а лебедь замахал белыми крыльями.
И рак, ничего не понимая, полетел в воду. Щука, не успев толком обал-
деть, по самый хвост увязла в речном иле. Лебедь испуганно взмыл в обла-
ка. Воз, предоставленный сам себе, укатил.
Теперь все трое часто встречаются в одном водоеме. Лебедь опустился и
здорово сдал. Щука на нервной почве жрет всех подряд. А в глазах рака
временами появляется прямо-таки человеческая тоска по большому настояще-
му делу.
Пресса
- "Нью-Йорк таймс" есть?
- Я же вам говорил: не бывает!
- Жаль. Но вдруг будет, оставьте, пожалуйста! А "Юманите Ламанш?"
- Диманш.
- Есть?
- Хоть три.
- Две. И "Пазе сера" одну.
- Пожалуйста.
- "Трибуну люду" и "Москоу ньюс".
- "Трибуна люду" старая.
- Неважно. Получите с меня.
- Простите, а вы что, читаете на нескольких языках?
- Да, знаете, люблю полистать газеты.
- Вы читаете на всех языках?
- Я листаю на всех языках. Уже без этого не могу!
- Но вы же ничего не понимаете!
- А зачем? Мне своих забот мало? Но когда листаешь, чувствуешь: везде
черт-те что, - значит, у тебя как у людей! Будто перцовый пластырь - от-
тягивает. Дайте еще вон ту, название синее. Чья? Неважно. Спасибо.
Культурный человек должен быть в курсе чужих неприятностей!
Ля-мин!
Старый приемник неизвестной марки работал прекрасно. На черт знает
каких волнах он ловил бог знает что.
Приемник занимал треть старого дубового стола и сразу бросался в гла-
за среди скромной обстановки бухгалтера Лямина.
Константин Юрьевич был вечно пятидесятилетним мужчиной с незапоминаю-
щимся лицом, единственной достопримечательностью которого была бородавка
налево от носа, если смотреть на Лямина в фас. Но смотреть на него в фас
никому не хотелось, поэтому ни Константина Юрьевича, ни его бородавку
никто не запоминал. Однако именно этот дефект лица угнетал Лямина, мешал
его продвижению по службе, сводил на нет его успех среди женщин. Да и
что, скажите, можно ждать от жизни, если сначала в зеркале отражалась
бородавка, а потом лицо?
Но в последнее время Константин Юрьевич смирился со своим лицом, с
продвижением, которого не было, и с тем успехом, который он не имел у
женщин. Другими словами, Лямин плюнул на себя, а значит, начал стареть
окончательно. И осталась одна радость в жизни: посидеть вечером у прием-
ника с кружечкой молока, покрутить ручки, послушать разнообразную музы-
ку, тревожные точки, тире и волнующую непонятную речь. В тот вечер Конс-
тантин Юрьевич поймал свою любимую станцию в диапазоне между двумя цара-
пинами на шкале. Здесь непрерывно передавали чужие, но приятные мелодии.
Лямин отхлебывал кипяченое молоко, отщипывал батон за тридцать копеек и
ловко отбивал ногой в стоптанном шлепанце незамысловатый ритм.
Что-то в приемнике затрещало. Константин Юрьевич поморщился, покрутил
ручку чуть влево, потом чуть вправо и вдруг услышал женский голос: "Ля-
мин! Лямин! Я - ласточка! Как слышите? Перехожу на прием".
Лямин вытаращил глаза на светящуюся шкалу. Минуту было тихо, потом та
же женщина спросила: "Лямин? Лямин? Я - ласточка! Как слышите? Перехожу
на прием". Причем "перехожу на прием" было сказано так, что Константин
Юрьевич покраснел. Женщина еще трижды выкликала Лямина нежным голоском,
а на четвертый раз Лямин вскочил, забегал по комнате, натыкаясь на нем-
ногочисленную мебель. Споткнувшись о стул, упал, а в спину, проникая до
сердца, ударил голосок: "Лямин! Лямин..."
- Да здесь я! Здесь! Господи! Я и есть Лямин! Константин Юрьевич!
1925-го года рождения! Холост! Образование высшее, окончательное! Лямин!
Ласточка моя, слышу отлично! Прием!! - рычал Константин Юрьевич, дубася
кулаками по полу.
Ровно четверть девятого женщина исчезла.
- Прием! Ну, прием же!! - завопил Лямин, бешено вращая ручки приемни-
ка, причем уши у него встали торчком, как у собаки.
"...Вода, вода! Кругом вода!" - восторженно пропел Эдуард Хиль, зары-
чал какой-то англичанин, - женщины, искавшей Лямина, не было. "Куда ж ты
запропастилась?" - нервничал Константин Юрьевич, мучаясь странным ощуще-
нием, похожим на ревность.
Ночью он не спал и на следующий день впервые в жизни допустил ошибку
в размере нуля рублей семи копеек.
Вечером он прибрал комнату, повесил свежие занавески, поставил в бу-
тылку из-под кефира три красных гвоздики и в выходном старом костюме сел
к приемнику.
Ровно в восемь знакомый ласковый голос произнес: "Лямин! Лямин! Я -
ласточка! Как слышите? Перехожу на прием".
- Да здесь я, ласточка, здесь! Куда денусь? Тут и живу. Квартирка,
скажем прямо, не очень. Но можно и ремонт сделать, как ты считаешь? Пол
лаком, да? А хочешь, пианино куплю? Пусть стоит, да?..
- Лямин! Лямин! Я - ласточка!..
- Вот так-то, ласточка моя! Жалованье небольшое, зато регулярно: два
раза в месяц! Премии вырисовываются! Если не кутить, то жить можно. Или
нельзя? У тебя какой размер ноги? Туфельки на работе предлагали...
- Лямин, Лямин... - грустно сказала женшина и пропала ровно в чет-
верть девятого.
- Ишь какая точная. Как часы! - похвалил ее Константин Юрьевич и зал-
пом выпил стаканчик портвейна.
Сеансы связи продолжались каждый вечер. За эти дни в Лямине произошли
удивительные изменения. Он стал носить модный широкий галстук цвета све-
жей крови, где-то достал итальянские туфли на платформе, отчего стал ка-
заться выше и шире в плечах. Да весь он стал какой-то другой!
Когда звонил телефон, Константин Юрьевич уже не вздрагивал, а широким
жестом снимал трубку и говорил: "Лямин слушает. Прием! " Он начал ходить
на почту, без очереди просовывая голову в окошко, внятно спрашивал: "Ля-
мину ничего нет?"
Константин Юрьевич стал поглядывать на женщин, чего не замечалось за
ним лет пять, причем смотрел с каким-то сожалением, чем смущал. Начал
курить и при этом запускал такие лихие колечки, которых от него никто не
ждал!
На профсоюзном собрании очнулись, увидев Лямина на трибуне. Он реши-
тельно вскрывал ошибки в работе директора. Тот попытался что-то сказать,
но Константин Юрьевич так сказал "прошу Лямина не прерывать", что дирек-
тор сел на место.
После собрания Лямин помогал надеть пальто Изабелле Барсовне, женщине
необыкновенной красоты, как считали в учреждении. Она навела на него
убийственные глаза, улыбнулась и прошептала: "Можете проводить". Конс-
тантин Юрьевич пошатнулся, а Изабелла Барсовна, добивая глазами, сказа-
ла: "У меня есть бразильский кофе". Лямин покраснел и услышал, как гово-
рит: "Извините, не могу, у меня через полчаса свидание".
Без пяти восемь он был дома. Еще раз побрился, поправил перед зерка-
лом волосы и сел к приемнику.
Ровно в восемь знакомый голос сказал: "Камин! Камин! Как слышите?
Прием".
- Какой Камин? Что ты несешь?! - возмутился Константин Юрьевич. А го-
лос опять: "Камин! Камин! Я - ласточка! Как слышите? Прием". Лямин пок-
рутил ручку тембра, но женщина стояла на своем и пронзительно кричала:
"Камин! Камин!.."
- Ласточка моя! Голубушка! - непослушными губами шептал Лямин. - Что
с тобой сегодня?! Да не было у меня ничего с Изабеллой, честное слово!
Только пальто на нее надел, и все! Это же я, Лямин! Не узнаешь? Что с
тобой, родная?!
"Камин! Камин! "
- Не Ка-мин, а Ля-мин! Лямин! Что у тебя с дикцией?! Попробуй еще
раз!
"Камин! Камин!.." - отозвалась женщина.
Лямин в сердцах саданул кулаком по приемнику, что-то хрустнуло - и
стало тихо. Шкала погасла. Константин Юрьевич в ужасе оглядел опустевшую
комнату и заплакал, сморкаясь в галстук.
Спал он кошмарно. Метался по кровати, кричал:
- Я - Камин! Я - Камин! Ласточка, разжигай! Переходи ко мне на при-
ем!..
Утром комната показалась ему громадной, таким маленьким и ненужным
ощутил он себя, как пылинку в углу Вселенной.
Кто-то шагал по руке. Константин Юрьевич приоткрыл глаз. Голодный ко-
мар суетливо тыкался в кожу, и наконец, проколов, принялся пить кровь.
Лямин собрался прихлопнуть наглое насекомое, но уж больно здоров был ко-
мар. И Константин Юрьевич не тронул его.
Комар, наливаясь кровью, становился все больше и больше, а Лямин все
меньше и меньше...
Очки
У меня семь пар очков. На каждый день недели. В понедельник надеваю с
черными стеклами, чтобы после вчерашнего меня никто не видел. Целый день
меня никто не видит. Правда, и я ни черта не вижу.
Во вторник, обалдев от вчерашнего мрака, так хочется чего-то чистого,
яркого - синего неба хочется! Надеваю синие очки. И в любую погоду - си-
нее небо! Все синее. Трава синяя. Огурцы свежие синющие! Не ели синие
огурцы? Бр-р! Гадость!
Естественно, в среду хочется настоящих зеленых огурцов с весенним за-
пахом и без очереди! Зеленые очки! И все такое зеленое, молодое, что
скулы сводит! Какие огурцы, когда вокруг зелененькие женщины и, честное
слово, каждой семнадцать лет! "Простите, вас как зовут, зеленоволосая?"
И они не краснеют, а зеленеют, причем не от злости - от радости. Еще бы!
В этих очках сам зеленоглазый, кудрявый и кажется, все зубы во рту свои,
а морщины чужие или это оправа бросает ненужную тень. Можешь перевернуть
весь мир позеленевший.
В ночь с зеленого на четверг жутко чешутся руки. Утром бегу, не по-
завтракав, цепляя очки с дальнозоркими стеклами, чтобы определить фронт
работ!.. Через увеличительные стекла видишь всю линию фронта! Волосы
встают дыбом, руки перестают чесаться. Оказывается, многое сделано до
тебя и ты видишь - как... Но почему никак не увидеть все таким, как хо-
чется?!
Чтобы совпало, надеваю розовые очки. Надеваю в пятницу. Пятница -
жизнь в розовом цвете. Ах, эта розовая действительность! Надеваю носки с
розовой дырочкой. Жена орет, а глаза у самой добрые, розовые. Лезу в
карман, а там розовые, как червонцы, рубли! Вечером на симпатичных розо-
вых обоях давишь розовых тараканов и плывешь в розовый сон на розовых
новеньких простынях.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70

загрузка...