ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


На подавление беспорядков был брошен эскадрон С под командованием капитана Аберкорна. Они даже не потрудились взять необходимое оружие, а поехали с пиками наперевес и саблями в ножнах. Головную колонну вел легат Нексо.
Они выехали на площадь, заполненную беснующимися, орущими никейцами. Половина восставших была пьяна от вина, другая – от ненависти, не без основания обращенной против бездарных правителей города. Горожане хотели встретиться с кем-нибудь из членов Никейского Совета, который выслушает их жалобы и внемлет их мольбам. Они голодали, они нищенствовали, их дети одевались в тряпье – так не пора ли городу помочь им? Все эти претензии были вполне обоснованными.
С площади имелось только три выхода. Один из них был забаррикадирован толпой от стражников, второй представлял собой очень узкий переулок, а колонна легата Нексо блокировала последний.
Один из немногих уцелевших, молодой сержант, позднее рассказывал, что капитан Аберкорн пытался пробраться во главу колонны, когда легат Нексо внезапно решил взять командование на себя. Он объявил, что данное сборище является незаконным и запрещено Советом Десяти, а люди на площади должны немедленно разойтись, или Золотые Шлемы вынуждены будут прибегнуть к силе.
Почему капитан Аберкорн не возглавлял свой эскадрон, и почему легат, пусть даже он был следующим по старшинству офицером, присвоил себе властные полномочия – осталось неизвестным. Я думаю, что Нексо, высокомерный и глуповатый юноша из очень состоятельной семьи, был потрясен тем, что нищие скоты, грязная шваль осмеливаются выдвигать какие-то требования к своим хозяевам. Он полагал, что при появлении знаменитых Золотых Шлемов горожане должны пасть на колени или, по крайней мере, убраться прочь с дороги.
С этого все и началось. Первые ряды толпы начали откатываться назад под напором наступающей кавалерии, и возникла невообразимая давка. Но в задних рядах нашлись люди посмелее. В солдат полетели камни и отбросы.
Для легата Нексо этого было достаточно. Он приказал опустить пики и атаковать сомкнутым строем.
Это было последнее, что запомнил молодой сержант. Как только Нексо выкрикнул свой приказ, камень, выпущенный из пращи, угодил под его знаменитый «золотой шлем», раздробив ему череп и убив на месте.
В толпе раздались торжествующие выкрики. Хорошо обученные солдаты, несмотря на гибель своего офицера, выполнили бы его последний приказ. Но Золотые Шлемы не были настоящими солдатами. В их рядах возникло замешательство.
В этот роковой момент бунтовщики перешли в наступление. Камни полетели градом – как выпущенные из пращи, так и брошенные меткой рукой. На крышах и в окнах верхних этажей появились люди с булыжниками, кирпичами и другими тяжелыми предметами. Сраженные кавалеристы вылетали из седел, обезумевшие лошади поднимались на дыбы, брыкаясь от боли и ярости.
Вместо того чтобы разогнать толпу, Золотые Шлемы сами пустились в бегство. Они развернули своих лошадей и пустили их галопом, врезавшись в три другие колонны. Хаос распространялся все дальше, а толпа наступала.
Где-то посреди общей свалки капитана Аберкорна стащили с лошади и избили до полусмерти. Через год он выписался из госпиталя несчастным калекой, потерявшим память и не сохранившим воспоминаний о том, что случилось в тот день.
Среди мятежников были люди, знавшие свое дело, – возможно, обученные Товиети. Люди с ножами подкрадывались к лошадям и обрезали упряжь. Другие, пырнув бедных животных в брюхо, резали им глотки и приканчивали всадников, когда те падали на мостовую.
Сержант, рассказавший эту печальную историю, был сбит с лошади метко брошенной бутылкой. Осколком ему выбило глаз. Он проявил достаточно благоразумия: дополз до ближайшего дверного проема и улегся там, прикидываясь мертвецом, пока стычка не закончилась.
Эскадрон С наверняка был бы весь уничтожен, если бы кто-то не закричал, что подходят армейские подкрепления. Теперь уже в рядах мятежников поднялась паника. Толпа в одно мгновение превратилась в сотни обезумевших от страха горожан, каждый из которых стремился спасти лишь собственную шкуру. Ирония ситуации заключалась в том, что никаких подкреплений не было. Те, кто распорядился послать кавалерию против бунтовщиков, полагали, что одной колонны будет вполне достаточно, а наши командиры и не подумали о прикрытии. Когда вести о разразившейся катастрофе достигли расположения нашего полка, все было кончено, и мне, как и всем остальным, не оставалось ничего иного, кроме как скрежетать зубами в бессильной ярости.
Из ста девятнадцати человек, выехавших в то утро из казарм Золотых Шлемов, вернулось тридцать два. Сорок шесть были убиты или умирали. Сорок один выбыл из строя из-за ранений.
И это было только начало.

Трудно описать последовавшую за этим бурю возмущения и негодования. Солдаты и их командиры порывались отправиться в квартал Чичерин и убивать всех, кто попадется им на глаза. Потом пришел страх: люди решили, что весь город восстал против своей некогда любимой блестящей игрушки, Золотых Шлемов. Страх был почти парализующим. Лишь пятеро человек из полка находились в отлучке, что было большой редкостью. Среди легатов начались разговоры о переводе в другие, более отдаленные места, или о длительных отпусках со своими семьями.
Домициус Лехар и большинство других офицеров выглядели беспомощными, не имея представления о том, что делать дальше.
Еще до похорон погибших из эскадрона С я обратился к домициусу с просьбой о встрече наедине, и в вежливых выражениях (хотя меня распирало от гнева) напомнил ему, что участвовал в настоящих боевых действиях на границе. Кроме меня и Карьяна в полку не набралось бы и горстки людей, принимавших участие в настоящих сражениях. Я выразил уверенность в том, что трагедия – это не случайный эпизод, а лишь первое звено в цепи тщательно разработанного плана, и в дальнейшем нас могут ожидать более кровавые события.
Он с безнадежным видом оглядел свой кабинет, не находя утешения в статуэтках, именных табличках и призах, завоеванных Золотыми Шлемами на многочисленных парадах, и с неохотой признал мою правоту.
Мне предписывалось немедленно составить программу боевой подготовки для Золотых Шлемов. Домициус Лехар сразу же одобрит ее, и я смогу обучать солдат практическим приемам военного мастерства.
– Сэр, – сказал я. – Не можем ли мы сразу приступить к обучению? Разве все должно сначала быть изложено на бумаге, и только потом выполняться?
Но с таким же успехом я мог бы предложить нам всем отрастить крылья и стать Небесной Кавалерией. Осознав тщетность своих попыток, я отсалютовал и собрался уйти.
– Пожалуйста, поторопитесь, – по-отечески напутствовал меня командир полка. – Скоро нам понадобится ваш опыт. И еще одна вещь. Этот улан, о котором вы упоминали, – Курьян или Кирьян...
– Карьян, сэр.
– Поскольку у него есть боевой опыт, я хочу повысить его в звании. Сделайте его сержантом... нет. Я хочу, чтобы его слушались. Сделайте его эскадронным проводником.
Таковы были представления домициуса Лехара о неотложных мерах по укреплению нашей боеспособности.
Когда я сообщил Карьяну о том, какое счастье ему привалило, он отказался поверить в это. Я показал ему письменный приказ домициуса Лехара, и его лицо затуманилось от гнева.
– Я отказался от проклятых нашивок, когда вы предложили мне их в Сайане, сэр, и с тех пор не изменил своего мнения.
– На этот раз у тебя нет выбора, Карьян. Домициус сказал свое слово, и, клянусь копьем Исы, ты будешь носить эти поганые нашивки!
– Не буду!
Я начал выходить из себя: один из немногих компетентных людей, состоявших под моим началом, отказывался от повышения, в то время как окружавшие нас лизоблюды и болваны всеми правдами и неправдами добивались новых чинов, хотя мысль о настоящей ответственности вселяла в них ужас.
– Нет, будешь!
Карьян яростно уставился на меня. Я ответил ему таким же взглядом. Он первым отвел глаза.
– Слушаюсь. Я буду носить их, сэр. Но я даю вам слово, что в первый же день после того, как эта заварушка закончится, я отправлюсь в ближайшую таверну, напьюсь вдрызг и разнесу там все к чертовой матери. После этого меня уж точно разжалуют.
– Ни черта подобного! – взревел я. Ваза, стоявшая на прикроватном столике, упала и разбилась вдребезги. Карьян упрямо набычился.
– Позволь мне выразиться следующим образом. Ты будешь носить нашивки своего звания и выказывать надлежащее уважение к армии, в которой служишь. Ты будешь выполнять обязанности старшего уоррент-офицера, пока я не освобожу тебя от них. А когда все закончится, ты не напьешься и тем более не пойдешь крушить питейные заведения. Это ясно?
Могу выразиться яснее. Если ты не выполнишь мой приказ в точности, то я выведу тебя за казармы, и только один из нас вернется обратно. Я обещаю тебе две другие вещи: тем, кто вернется, буду я, а ты долго проваляешься в госпитале, прежде чем присоединишься к эскадрону, а в тот день, когда тебя выпустят, мы снова пойдем за казармы, и я снова выбью всю дурь из твоей тупой башки!
Карьян молча смотрел на меня. На его мрачном лице было написано что-то вроде невольного уважения.
– Думаю, вы сделаете то, что сказали. И, пожалуй, вы одержите верх.
– Сэр, – напомнил я.
– Сэр.
– А теперь иди пришивать нашивки и не мозоль мне глаза, эскадронный проводник Карьян. Мне нужно составить письменный план тренировочных занятий полка, черт бы его побрал!
Но в тот день я так и не принялся за писанину.
Час спустя в дверь моего кабинета постучался вестовой. Я разрешил ему войти, и он почтительно сообщил мне, что по рекомендации домициуса Лехара мне следует явиться с докладом в Военную Палату через два часа, при всех регалиях.
Я чуть было не спросил, в чем дело, но, разумеется, этот мальчик, новоиспеченный рекрут, не мог ничего знать. Я тоже был потрясен. Военной Палатой называлась штаб-квартира всей нумантийской армии.
– Передайте мою благодарность домициусу и скажите, что я, разумеется, прибуду в указанный срок, – официальным тоном произнес я.
Вестовой повернулся к выходу.
– Подождите. Домициус сказал вам, к кому я должен обратиться с докладом?
– О! Да, сэр. Извините, сэр. Я... я был слишком взволнован.
– Проклятье, парень! Единственный способ выжить на войне – точно повторять приказы своих командиров. Что еще сказал домициус?
Юноша нервно сглотнул и сообщил, что я должен обратиться непосредственно к генералу армии Урсо Протогенесу.
Настал мой черед прикусить язык. Что он мог хотеть от какого-то ничтожного капитана?
Я не мог себе этого представить, но у меня оставалось меньше двух часов на сборы и дорогу. Я крикнул эскадронному проводнику Карьяну, чтобы он втащил сюда свою ленивую задницу и помог мне.
Я был в полном замешательстве.
Через два часа, в парадном мундире с черной нарукавной повязкой, которую носили все Золотые Шлемы после трагедии в Чичерине, я вошел в приемную генерала Протогенеса.
Меня ожидал Провидец Тенедос, выдвинувший возможное объяснение причины моего вызова. Я думал, что в приемной будет полно ожидающих офицеров, но, кроме меня и Тенедоса, там никого не было, за исключением секретаря, который осведомился, не желаем ли мы чего-нибудь выпить, а затем вернулся к своей работе.
Наряд Тенедоса удивил меня. Я ожидал увидеть парадную мантию того фасона, который большинство Провидцев надевают во время официальных приемов. Вместо этого он облачился в светло-серые бриджи и тунику, сапоги до колен и темно-серый плащ с красным подбоем, лежавший на стуле рядом с ним.
– Я попросил пригласить тебя, – сказал Тенедос. – Видишь ли, я не хочу неумышленно оскорбить достопочтенного генерала, а человек, который хорошо разбирается в военных вопросах, сможет удержать меня от грубых ошибок.
Он говорил негромко, но так, чтобы адъютант мог услышать его. Я понял, что он лжет. Мое присутствие понадобилось Тенедосу по какой-то другой причине, и я ломал голову над этой загадкой.
Но у меня не осталось времени: точно в назначенное время секретарь встал и проводил нас в кабинет генерала Протогенеса.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90

загрузка...