ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Ведь философия, выставляясь, словно продажная женщина, без
сомнения терпит ущерб; но в собственном святилище она может явиться гла-
зам людей, если найдет не торговца, а жреца. Будь здоров.

Письмо LIII
Сенека приветствует Луцилия!
(1) На что только меня не уговорят, если уж уговорили плыть морем!
Отчалил я в затишье, но небо было в тяжелых серых тучах, которые непре-
менно должны разразиться либо дождем, либо ветром. Все же я думал, хотя
погода ненадежна и грозит ненастьем, мне удастся проскользнуть, благо от
твоей Партенопеи до Путеол немного миль. Итак, чтобы уйти побыстрее, я
направился через открытое море прямо к Несиде1, срезав все излучины. (2)
Едва мы отплыли настолько, что было уже все равно, вперед ли идти или
назад, как подкупившая меня гладь исчезла: бури еще не было, но море
взволновалось, а потом зыбь пошла чаще. Я стал просить кормчего высадить
меня где-нибудь на берегу. Он же говорил, что на здешних скалистых бере-
гах нету стоянок и что не так страшна буря, как суша. (3) Но я слишком
мучился, чтобы думать об опасности: меня изводила тошнота, слабая и бе-
зысходная, которая, взбаламутив желчь, не позволяет еще ее извергнуть. Я
пристал к кормчему и заставил его, хочет не хочет, плыть к берегу. Когда
мы подошли, я не стал ждать, пока мы выполним наставления Вергилия 2,
чтобы
Носом в простор корабли повернулись,
или чтобы
С носа якорь слетел,
но, вспомнив мое искусство, бросился в море, как подобает старому лю-
бителю холодных купаний, в плотной одежде. (4) Подумай сам, чего только
я не натерпелся, пока полз через утесы, пока искал дорогу, пока прошел
ее! Я понял, что моряки недаром боялись суши. Просто невероятно, сколько
я вынес, не имея сил выносить самого себя! Знай, Улисс был от рожденья
обречен гневу моря: не потому, что всюду шел ко дну, а потому, что стра-
дал морской болезнью. И я, если мне придется куда-нибудь плыть, доберусь
до места на двадцатый год3.
(5) Едва я привел в порядок желудок, который - ты знаешь сам - не из-
бавился от тошноты, избавившись от моря, едва восстановил силы ума-
щеньем, как стал думать про себя вот о чем. До чего же легко мы забываем
о своих изъянах, и телесных, хоть они часто о себе напоминают, и, конеч-
но, тех, которые тем глубже скрыты, чем они больше. (6) Легкий жар может
обмануть, но когда он поднимется и начнется настоящая лихорадка, она у
самого твердого и терпеливого вырвет признание. Ноги болят, в суставах
немного колет - мы это скрываем, говорим, что подвернули щиколотку или
перетрудили каким-нибудь упражнением. Пока хворь сомнительна и только
подкрадывается, мы ищем ей имя, но когда болезнь начнет раздувать щико-
лотки опухолями и сделает обе ноги правыми, то тут поневоле признаешь,
что это подагра. (7) А с теми болезнями, что поражают душу, все обстоит
наоборот: каждый, чем больше ими страдает, тем меньше это чувствует. И
удивляться тут, милый мой Луцилий, нечему. Кто спит неглубоко и в дремо-
те видит какие-то образы, тот иногда во сне понимает, что спит, а тяже-
лый сон прогоняет даже сновидения, и душа так глубоко в него погружает-
ся, что сама себя забывает. (8) Почему никто не признается в своих поро-
ках? Потому что тонет в них и сейчас. Рассказывать сны - дело бодрствую-
щего; признать свои пороки - признак выздоровления. Проснемся же, чтобы
изобличить наши заблужденья. Но разбудит нас только философия, только
она заставит нас стряхнуть тяжелый сон. Посвяти ей всего себя: она дос-
тойна тебя, а ты достоин ее. Устремитесь же друг другу в объятия! Смело
и открыто откажись от всех остальных дел! Философией нельзя заниматься
урывками. (9) Если бы ты заболел, то оставил бы домашние заботы, забыл о
судебных делах и никого не считал стоящим того, чтобы пойти за него хо-
датаем даже в дни облегчения. Ты делал бы все, чтобы поскорей избавиться
от болезни. Так разве теперь ты занят другим? Оставь же все, что тебе
мешает, добудь себе досуг: кто занят, тот не достигнет благомыслия!
В руках философии - царская власть; она распоряжается твоим временем,
а не ты уделяешь ей час-другой. Она не есть нечто побочное, - она есть
главное; она - повелительница, ей и приказывать. (10) Александр ответил
на предложение какого-то города4 отдать ему часть земли и половину бо-
гатств: "Я пришел в Азию не затем, чтобы брать, сколько вы дадите; это
вы будете иметь столько, сколько я вам оставлю". Так и философия говорит
прочим занятиям: "Я не желаю, чтобы мне доставалось то время, которое
останется от вас, - это вы получите столько, сколько я на вас отпущу".
(11) Отдай ей все мысли, не разлучайся с нею, чти ее - и ты сразу увели-
чишь разрыв между тобою и остальными. Намного обогнав всех смертных, ты
ненамного отстанешь от богов. Ты спросишь, в чем будет между вами разни-
ца? - Они долговечнее тебя. Но ведь, право, нужно быть великим искусни-
ком, чтобы в ничтожно малое вместить все. Для мудрого его век так же до-
лог, как для богов - вечность. А кое в чем мудрец и превосходит бога:
тот избавлен от страха благодаря природе, а этот - благодаря себе само-
му. (12) И это очень немало - при человеческой слабости обладать
бесстрашием бога! Трудно поверить, какова сила философии и способность
отбить всякую случайную силу. Никакое оружие не вонзается в ее тело: она
защищена и неуязвима. Одни копья она затупляет и, словно легкие стрелы,
отражает широким своим одеяньем, другие отбрасывает и даже посылает в
того, кто их метнул. Будь здоров.

Письмо LIV
Сенека приветствует Луцилия!
(1) Долгий отпуск дала мне внезапно налетевшая хворь. - "Что за
хворь?" - спросишь ты, и не без причины: ведь нет болезни, с которой я
не был бы знаком. Но один недуг словно бы приписан ко мне; не знаю, за-
чем называть его по-гречески, если к нему вполне подходит слово
"удушье". Начинается оно сразу, подобно буре, и очень сильно, а примерно
через час прекращается. Кто же испускает дух долго? (2) Я прошел через
все, что мучит тело и грозит ему опасностью, но ничего тяжелее, по-мое-
му, нет. Почему? Всем остальным, каково бы оно ни было, мы болеем, а тут
отдаем душу. Из-за этого врачи и называют такую хворь "подготовкой к
смерти". Ведь однажды дух сделает то, что пытается сделать так часто.
(3) Ты думаешь, я пишу тебе так весело оттого, что избегнул смерти?
Радоваться окончанию приступа, словно выздоровлению, было бы глупее,
чем, получив отсрочку, мнить себя выигравшим тяжбу. А я, даже задыхаясь,
не переставал успокаивать себя радостными и мужественными мыслями. (4)
"Что же это такое, - говорил я, - почему смерть так долго ко мне приме-
ривается? Пусть уж сделает свое дело! Я-то давно к ней примерился". - Ты
спросишь, когда. - Прежде чем родился. Смерть - это небытие; но оно же
было и раньше, и я знаю, каково оно: после меня будет то же, что было до
меня. Если не быть - мучительно, значит, это было мучительно и до того,
как мы появились на свет, - но тогда мы никаких мук не чувствовали. (5)
Скажи, разве не глупо думать, будто погашенной светильне хуже, чем до
того, как ее зажгли? Нас тоже и зажигают, и гасят: в промежутке мы мно-
гое чувствуем, а до и после него - глубокая безмятежность. Если я не
ошибаюсь, Луцилий, то вот в чем наше заблуждение: мы думаем, будто
смерть будет впереди, а она и будет, и была. То, что было до нас, - та
же смерть. Не все ли равно, что прекратиться, что не начаться? Ведь и
тут и там - итог один: небытие.
(6) С такими ободряющими речами (конечно, безмолвными: тут не до
слов!) я непрестанно обращался к себе, потом понемногу одышка, которая
уже переходила в хрип, стала реже, успокоилась и почти прекратилась.
Несмотря на это, дышу я и сейчас не так, как положено природой: я
чувствую, как дыханье прерывается и застревает в груди. Ну да ладно,
лишь бы не вздыхать из глубины души! (7) Обещаю тебе одно: в последний
час я не задрожу - ведь я к нему готов и даже не помышляю о целом дне.
Воздавай хвалы и подражай тому, кому не тяжко умереть, хоть жизнь его и
приятна. А велика ли доблесть уйти, когда тебя выбрасывают за дверь?
Впрочем, и тут есть доблесть: если ты будешь выброшен так, будто сам
уходишь. Поэтому мудрого выбросить за дверь невозможно: ведь выбросить -
значит, прогнать оттуда, откуда уходишь против воли. А мудрый ничего не
делает против воли и уходит из-под власти необходимости,. добровольно
исполняя то, к чему она принуждает. Будь здоров.

Письмо LV
Сенека приветствует Луцилия!
(1).Я как раз вернулся с прогулки в носилках; впрочем, если бы я
столько же прошел пешком, усталость была бы не больше. Когда тебя подол-
гу носят, это тоже труд и, видно, еще более тяжелый из-за своей противо-
естественности. Природа дала нам ноги, чтобы мы сами ходили, и глаза,
чтобы мы сами глядели. Изнеженность обрекла нас на бессилие, мы не можем
делать то, чего долго не хотели делать. (2) Однако мне необходимо было
встряхнуться, для того ли, чтобы растрясти застоявшуюся в горле желчь,
или для того, чтобы по какой-то причине стеснившийся в груди воздух раз-
редился от качания носилок. И я чувствовал, что оно мне помогает, и поэ-
тому долго и упорно двигался туда, куда манила меня излучина берега меж-
ду усадьбой Сервилия Ватии и Кумами, узкого, словно дорога, и сжатого
между морем и озером1. После недавней бури песок был плотный, потому
что, как ты знаешь, частый и сильный прибой разравнивает его, а долгое
затишье разрыхляет, так как уходит вся связывающая песчинки влага. (3)
По привычке я стал озираться вокруг, не найдется ли чего такого, что
пошло бы мне на пользу, и взгляд мой упал на усадьбу, когда-то принадле-
жавшую Ватии. В ней он, богатый, как бывший претор, и ничем, кроме без-
делья, не знаменитый, состарился, почитаемый за одно это счастливцем.
Ибо всякий раз, когда кого-нибудь топила дружба с Азинием Галлом2, либо
вражда, а потом и приязнь Сеяна3 (и задевать его, и любить было одинако-
во опасно), люди восклицали: "О Ватия, ты один умеешь жить!" А он умел
не жить, а прятаться. (4) Ведь жить свободным от дел и жить в праздности
- не одно и то же. При жизни Ватии я не мог пройти мимо этой усадьбы и
не сказать:
"Здесь покоится Ватия". Но философия, мой Луцилий, внушает такое поч-
тение и священный трепет, что даже сходство с нею, пусть и ложное, прив-
лекает людей. Человека, свободного от дел, толпа считает добровольно уе-
динившимся, безмятежным, независимым и живущим для себя, между тем как
все эти блага никому, кроме мудреца, не доступны. (5) Этот, живущий в
тревоге, неужто умеет жить для себя? И, самое главное, умеет ли он вооб-
ще жить? Кто бежит от дел и людей, неудачливый в своих желаниях и этим
изгнанный прочь, кто не может видеть других более удачливыми, кто пря-
чется из трусости, словно робкое и ленивое животное, тот живет не ради
себя, а - куда позорнее! - ради чрева, сна и похоти. Кто живет ни для
кого, тот не живет и ради себя. Но постоянство и упорство в своем наме-
рении - вещи такие замечательные, что и упорная лень внушает уважение.
(6) О самой усадьбе не могу ничего написать тебе наверняка: я знаю
только ее лицевую сторону и то, что видно проходящим мимо. Там есть две
пещеры, просторнее любого атрия, вырытые вручную ценой огромных трудов;
в одну солнце не заглядывает, в другой оно до самого заката. Платановую
рощу делит на манер Еврипа4 ручей, впадающий и в море, и в Ахерусийское
озеро. Рыбы, что кормится в ручье, хватало бы вдосталь и для ежедневного
лова, однако ее не трогают, если можно выйти в море;
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97

загрузка...