ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

(19) А Пифагор утверждал, что
есть родство всего со всем и взаимосвязь душ, переселяющихся из одного
обличья в другое. Ни одна душа, если верить ему, не погибает и не перес-
тает существовать иначе как на малое время, после которого переливается
в другое тело. Мы увидим, сколько временных кругов она пройдет и сколько
обиталищ сменит, прежде чем вернется в человека. А покуда она внушает
людям страх совершить злодейство и отцеубийство, невзначай напав на душу
родителя и железом или зубами уничтожив то, в чем нашел приют дух како-
го-нибудь родича. (20) Сотион не только излагал это, но и дополнял свои-
ми доводами: "Ты не веришь, что души распределяются по все новым и новым
телам? Что именуемое нами смертью есть только переселение? Не веришь,
что в теле этих скотов, этих зверей, этих подводных обитателей пребывает
душа, когда-то бывшая человеческой? Что все во вселенной не погибает, а
только меняет место? Не веришь, что не одни небесные тела совершают кру-
говые движения, но и живые существа исчезают и возвращаются, и души пе-
реходят по кругу? Но в это верили великие люди! (21) Так что воздержись
от суждения и оставь все как есть. Если это правда, то не есть животных
- значит быть без вины; если неправда - значит быть умеренным. Велик ли
будет урон твоей жестокости? Я только отнимаю у тебя пищу львов и коршу-
нов". (22) Под его влияньем я перестал есть животных, и по прошествии
года воздержанье от них стало для меня не только легким, но и приятным.
Мне казалось, что душа моя стала подвижней; впрочем, сегодня я не взялся
бы утверждать, что это так. Ты спросишь, как я от этого отошел? Время
моей молодости пришлось на принципат Тиберия Цезаря: тогда изгонялись
обряды инородцев4, и неупотребление в пищу некоторых животных признава-
лось уликой суеверия. По просьбам отца, не опасавшегося клеветы, но
враждебного философии, я вернулся к прежним привычкам; впрочем, он без
труда убедил меня обедать лучше. (23) Аттал всегда хвалил тот матрас,
который сопротивляется телу; я и в старости пользуюсь таким, что на нем
не останется следов лежанья.
Я рассказал тебе об этом, чтобы ты убедился, как силен у новичков
первый порыв ко всему хорошему, если их кто-нибудь ободряет и подстеги-
вает. Но потом одно упускается по вине наставников, которые учат нас
рассуждать, а не жить, другое - по вине учеников, которые приходят к
учителям с намереньем совершенствовать не душу, а ум. Так то, что было
философией, становится филологией. (24) Ведь очень важно, с каким наме-
реньем ты к чему-либо подходишь. Кто изучает Вергилия как будущий грам-
матик, тот читает превосходную строку
Бежит невозвратное время 5
и не думает так: "Нельзя спать! Кто не спешит, тот отстанет. Торопли-
вый день торопит нас и мчится сам. Нас влечет все дальше незаметно .для
нас; а мы откладываем все на будущее и остаемся медлительными в быстри-
не". Нет, он заметит, что Вергилий всякий раз, говоря о быстротечности
времени, употребляет глагол "бежать".
Самые лучшие дни убегают для смертных несчастных
Ранее всех; подойдут болезни, унылая старость,
Скорби, - а там унесет безжалостной смерти немилость.6
(25) Всякий, чей взгляд направлен к философии, и это сведет, к чему
следует, и скажет: "Никогда Вергилий не говорит "дни проходят", но всег-
да "убегают", - а это самый быстрый бег; самые же лучшие минуют первыми,
- почему же мы сами себя не подгоним, чтобы сравняться скоростью с самым
быстротечным из всего? Лучшее пролетает мимо, наступает худшее. (26) Как
из кувшина выливается сперва самое чистое вино, .а то, что тяжелее и
мутнее, оседает, так и на нашем веку лучшее идет сначала. А мы допуска-
ем, чтобы его вычерпали для других, оставив нам самим подонки. Так пусть
запечатлеются в душе наравне с изречением-оракула эти слова:
Лучшие самые дни убегают для смертных несчастных
Ранее всех.
(27) Почему лучшие? Да потому, что остальные нам неведомы. Почему
лучшие? Потому что в молодости мы можем учиться, можем направить. к луч-
шему неокрепшую душу, покуда она податлива; потому что это самое подхо-
дящее время для трудов, подходящее для того, чтобы взбодрить дух учеными
занятьями, закалить тело работою. Остальные годы и ленивей, и расслаб-
леннее, и ближе к концу. Так оставим же всё, что нас отвлекает, и всей
душой будем стараться об одном: чтобы быстротечность неудержимо бегущего
времени не стала понятна нам, только когда оно уйдет. Каждый день будем
считать лучшим и завладеем им! Что убегает, то нужно захватывать".
(28) Но читающий Вергилиевы стихи глазами грамматика будет думать не
о том, что каждый день - лучший, ибо подходят болезни, теснит старость,
уже нависшая над головой почитающих себя юнцами, - он скажет, что поэт
всегда ставит вместе "болезни и старость". И, право же,. недаром: ведь
сама старость есть неизлечимая болезнь. (29) И еще, скажет он, поэт дает
старости прозвище, всегда называя ее "унылою":
... подойдут болезни, унылая старость.
И еще в другом месте:
Бледные там болезни живут, унылая старость.. 1
Не надо удивляться, если из одного и того же каждый извлекает лишь
нечто, соответствующее его занятиям. На одном и том же лугу бык ищет
траву, собака - зайца, аист - ящерицу. (30) Если книги Цицерона "О госу-
дарстве" возьмет в руки сперва какой-нибудь филолог, потом грамматик,
потом приверженец философии, каждый из них обратит все усердие не на то,
на что оба другие. Философ подивится, что так много можно сказать против
справедливости. Филолог, если возьмется за то же чтение, отметит вот
что: "Было два римских царя, из которых один не имеет матери, другой от-
ца". Ибо есть сомнения насчет матери Сервия, а отца-у Анка не имеется, -
царя именуют внуком Нумы8. (31) И еще он заметит, что тот, кого мы назы-
ваем диктатором и о ком читаем в истории' под тем же именем, у древних
звался "начальником народа", что сохраняется доныне в авгуральных кни-
гах, а доказательством служит произведенное от этого наименование "на-
чальник конницы". Равным образом-он заметит, что Ромул погиб во время
солнечного затмения и что право воззвания к народу было уже у царей; не-
которые, в том числе Фенестелла, полагают, будто об атом есть в понтифи-
кальных книгах9. (32) Если же эти книги развернет грамматик, он прежде
всего внесет в свои заметки старинные10 слова: ведь Цицерон говорит "во-
истину" - вместо "на самом деле", а также "оного" вместо "его". Затем
грамматик перейдет к тем словам, употребленье которых изменилось за сто-
летье; например, Цицерон говорит: "его вмешательство вернуло нас от са-
мой известковой черты", ибо то, что у нас в цирке называется "меловой
чертой", в старину именовалось "известковой"11. (33) Потом он соберет
Энниевы стихи, прежде всего эти, написанные о Сципионе:
Кому ни гражданин, ни враг
Воздать не мог награду по трудам его.
Из этого, скажет он, понятно, что в старину слово "труды" означало
также и "подвиги, дела": ведь поэт имеет в виду, что Сципиону никто, ни
гражданин, ни враг, не мог воздать награду за его подвиги. (34) И совсем
уж счастливым он сочтет себя, обнаружив, откуда, по-видимому, взял Вер-
гилий слова:
... грохочет Неба огромная дверь.12
Энний, скажет он, похитил их у Гомера, а Вергилий - у Энния. Ведь у
Цицерона в этих самых книгах "О государстве" есть такая эпиграмма Энния:
Если возможно взойти в небожителей горнюю область,
Мне одному отперта неба великая дверь.
(35) Но чтобы мне самому, отвлекшись, не соскользнуть на путь грамма-
тика или филолога, напоминаю тебе, что и слушать и читать философов нуж-
но ради достижения блаженной жизни, и ловить следует не старинные или
придуманные ими слова либо неудачные метафоры и фигуры речи, а полезные
наставленья и благородные, мужественные высказыванья, которые немедля
можно претворить в действительность. Будем выучивать их так, чтобы не-
давно бывшее словом стало делом. (36) Никто, я думаю, не оказал всем
смертным столь дурной услуги, как те, кто научились философии словно не-
кому продажному ремеслу и живут иначе, чем учат жить. Они-то, подвержен-
ные всем обличаемым ими порокам, и являют собой наилучший пример беспо-
лезной учености. (37) От такого наставника мне столько же пользы,
сколько от кормчего, которого в бурю валит морская болезнь. Когда несет
волна, нужно держать руль, бороться с самим морем, вырывать у ветра па-
руса: а чем мне поможет правитель корабля, одуревший и блюющий? Разве
нашу жизнь, по-твоему, буря не треплет сильнее, чем любую лодку? Нужно
не разговаривать, а править. (38) Всё, что говорится, чем бахвалятся пе-
ред заслушавшейся толпой, - заемное, все это сказано Платоном, сказано
Зеноном, сказано Хрисиппом, Посидонием и огромным отрядом им подобных. А
как нынешним доказать, что сказанное подлинно им принадлежит, я тебе
открою: пусть поступают, как говорят.
(39) Я сказал все, что хотел тебе сообщить, а теперь я пойду навстре-
чу твоему желанью и то, чего ты требовал, целиком перенесу в другое
письмо, чтобы ты не брался усталым за дело спорное, которое надобно слу-
шать, с любопытством насторожив уши. Будь здоров.

Письмо CIX
Сенека приветствует Луцилия!
(1) Ты желаешь узнать, может ли мудрый помочь мудрому. - Ведь мы го-
ворим, что мудрец преисполнен всяческим благом и достиг вершины; спраши-
вается, как можно принести пользу обладающему высшим благом. Мужи добра
полезны друг другу: они упражняются в добродетелях и поддерживают муд-
рость такой, как она есть. Каждому нужен кто-нибудь, чтобы разговаривать
с ним, с ним заниматься изысканьями. (2) Опытные борцы упражняются друг
с другом, музыканта наставляет другой, равный ему выучкой. Мудрому тоже
нужно, чтобы его добродетели не были праздны; и как он сам не дает себе
лениться, так же не дает ему этого и другой мудрец. (3) Чем мудрый помо-
жет мудрому? Подбодрит его, укажет случай поступить благородно, И еще
поделится с ним мыслями, научит тому, что сам открыл. Ведь и мудрому
всегда будет что открыть, будет простор для вылазок духа.
(4) Дурной вредит дурному, делает его хуже, подстрекая в нем гнев и
страх, потакая унынью, восхваляя наслажденья; и дурным людям хуже всего
там, где сошлись пороки многих и негодность их слилась воедино. Значит,
если заключать от противного, добрый полезен доброму. - "Чем?" - спро-
сишь ты. - (5) Он доставит ему радость, укрепит в нем уверенность; при
виде спокойствия другого каждому станет еще отраднее. Помимо этого, один
передаст другому знанье некоторых вещей: ведь мудрец знает не все, а ес-
ли бы и знал, другой может придумать кратчайшие пути и показать, по ка-
ким из них возможно легко довести весь труд до конца. (6) Мудрец поможет
мудрецу, и, конечно, не только своими силами, но и силами того, кто по-
лучает помощь. Он может сделать свое дело и покинутый на самого себя; но
даже бегуну полезен ободряющий зритель. Мудрец помогает не мудрецу, а
самому себе, знай это. Лиши его собственных сил - и он ни на что не го-
ден. (7) Так же точно можно сказать, что в меду нет сладости: это у про-
бующего мед язык и нёбо должны так приладиться к тому или другому вкусу,
чтобы он нравился, а не казался противным. Ведь есть и такие, кому из-за
болезненного изъяна мед кажется горьким. Нужно обоим быть такими, чтобы
один мог принести, другой извлечь пользу.
- (8) "Но раскаленное до последнего предела излишне нагревать; а дос-
тигшему высшего блага излишне помогать. Разве снаряженный всем, что тре-
буется, землепашец просит орудий у других?
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97

загрузка...