ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

И быть может, - если прав-
дивы разговоры мудрецов и нас ждет некое общее для всех место, - те, ко-
го мним мы исчезнувшими, только ушли вперед. Будь здоров.

Письмо LXIV
Сенека приветствует Луцилия!
(1) Вчера ты был с нами. Ты вправе посетовать, что только вчера, но я
потому и написал "с нами" - ведь со мною ты постоянно. Ко мне зашли
друзья, из-за них сильнее пошел дым - не такой, что валит обычно из ку-
хонь наших кутил, пугая караульных, а не слишком густой и только подаю-
щий знак, что пришли гости. (2) Речь шла у нас о многих вещах, но, как
бывает на пиру, мы ни об одной не говорили исчерпывающе, а перескакивали
с предмета на предмет. Потом читали книгу Квинта Секстия-отца, великого,
поверь мне, человека и, хоть он это и отрицает, стоика. (3) О боги вели-
кие, сколько в нем силы, сколько мужества! Такое найдешь не у всякого
философа. Сочинения иных ничем не блещут, кроме имени, а все остальное в
них бескровно. Они наставляют, спорят, мудрствуют - только не укрепляют
нас мужеством, которого у них самих нет. А прочтешь Секстия - скажешь:
"Он жив, силен, свободен, он стал больше чем человеком, от него я ухожу
с великой верой". (4) Признаюсь тебе, в каком я бываю расположенье духа,
когда прочту его: мне хочется бросить вызов любому случаю, хочется воск-
ликнуть: "Что же ты медлишь, фортуна? Нападай! Ты видишь, я готов". Му-
жеством я уподобляюсь тому, кто ищет, где бы испытать себя, кто хочет
показать свою доблесть, кто
Страстно молит, чтоб вдруг повстречался средь смирных животных
С пенною пастью вепрь иль чтоб лев с горы появился.1
(5) Мне хочется, чтобы было над чем взять верх, на чем закалить тер-
пеливость. Ведь у Секстия замечательно еще и то, что он и показывает ве-
личье блаженной жизни, и не лишает надежды на нее. Ты узнаешь, что она
хоть и высоко, но для желающего достижима. (6) Тут так же, как с самой
добродетелью: ты ей дивишься - и все же надеешься. А у меня всегда много
времени отнимает само созерцание мудрости: я гляжу на нее с изумлением,
словно на вселенную, которую подчас вижу как будто впервые.
(7) Да, я преклоняюсь перед всем, что создала мудрость, и перед сами-
ми создателями; мне отрадно видеть в ней наследие многих, накопленное и
добытое их трудом для меня. Но будем и мы поступать, как честные отцы
семейства: умножим полученное, чтобы это наследье обогащенным перешло от
меня к потомкам. Много дела есть и теперь, и останется всегда, и даже
тот, кто родится через сто тысяч лет, не лишен будет возможности что-ни-
будь прибавить к завещанному. (8) Но пусть даже все открыто древними -
всегда будет ново и применение открытого другими, и его познание и упо-
рядоченье. Представь, что нам достались в наследство лекарства, чтобы
лечить глаза; мне уже нет нужды искать новых, следует только приспосо-
бить каждое к своей болезни и применить в срок. Вот это облегчает су-
хость глаз, это прогоняет опухоли с век, это предотвращает внезапные
воспаления и слезотеченье, это делает зрение острее. Нужно только расте-
реть их и выбрать время, и еще найти меру для каждого. Лекарства для ду-
ши найдены древними, но наше дело отыскать, как их применять и когда.
(9) Жившие раньше нас сделали много, но не все; и все же нужно взирать
на них благоговейно и чтить, как богов. Почему бы мне для поощрения души
не завести у себя их статуи, не праздновать дни их рождения? Почему бы
мне, почета ради, не призывать их в свидетели клятвы? Ведь если я обязан
чтить своих наставников, то не меньше должен чтить и наставников челове-
чества, в которых изначальный источник великого блага. (10) Разве, уви-
дев консула или претора, я не воздам им того почета, какой положен их
почетной должности? Не сойду с коня, не обнажу голову, не уступлю доро-
ги? Так что же, неужто я не приму в сердце с величайшим почтением и обо-
их Марков Катонов, и Лелия Мудрого, и Сократа с Платоном, и Зенона с
Клеанфом? Ведь я перед ними преклоняюсь, их великие имена возвышают и
меня самого. Будь здоров.

Письмо LXV
Сенека приветствует Луцилия!
(1) Вчерашний день разделил я с болезнью: первую его половину она от-
няла у меня, вторую мне уступила. Сначала я попытал свою душу чтением.
Она выдержала. Тогда я решился приказать ей - а верней позволить -
что-нибудь потяжелее: стал писать, и с большим, чем обычно, вниманием,
так как не желал сдаваться в схватке с трудностью предмета. Но тут по-
доспели друзья и силой обуздали невоздержного больного. (2) Место доще-
чек заняла беседа, из которой я перескажу тебе ту часть, что вызвала
спор: ведь судьей мы избрали тебя. Дела у тебя будет больше, чем ты ду-
маешь, так как тяжущихся сторон - три.
Наши стоики, как тебе известно, утверждают: все в природе возникает
из двух начал - причины и материи. Материя коснеет в неподвижности, она
ко всему готова, но останется праздной, если никто не приведет ее в дви-
женье. Причина, или же разум, ворочает материю как хочет и, придавая ей
форму, лепит всяческие предметы. Ведь в каждой вещи непременно должно
быть то, из чего она делается, и то, чем она делается; второе есть при-
чина, первое - материя. (3) Любое искусство подражает природе, так что
сказанное мною о мироздании можешь приложить ко всем делам рук челове-
ческих. Вот статуя: здесь наличествует и материя, послушная художнику, и
художник, придавший материи обличье. Материей в статуе была бронза, при-
чиной - художник. То же самое присуще и всем вещам: каждая состоит из
того, что ее создало, и того, из чего она создана. (4) Стоики считают,
что есть одна причина - то, что создает вещи. По Аристотелю1, говорить о
причине можно трояко: "Первая причина, по его словам, это сама материя,
без которой ничего нельзя создать; вторая - это сам создатель; третья -
это форма, которая придается каждому изделию, как статуе", - ее-то Арис-
тотель и называет "эйдос", "А четвертая причина - это намеренье, с кото-
рым создается изделие". (5) Я поясню, что это такое. Первая причина ста-
туи есть бронза: ведь не будь того, из чего изваяние отлито или высече-
но, не было бы сделано и оно само. Вторая причина - художник: без его
умелых рук бронза никак не могла бы принять вида статуи. Третья причина
есть форма: статуя не звалась бы "Дорифор" или "Диадумен"2, если бы не
придали ей именно этого обличья. Четвертая причина - это намеренье, с
каким ее сделали: не будь его, ее бы делать не стали. (6) Что такое на-
меренье? То, что привлекало художника и за чем он гнался: если он рабо-
тал на продажу, - это деньги, или слава, если он работал ради почета,
или вера, если он готовил приношенье в храм. Значит, причина и то, ради
чего делается вещь. Или, по-твоему, нет необходимости считать в числе
причин сделанного дела все, без чего оно бы не делалось? (7) Платон до-
бавляет еще одну причину: образец, именуемый у него "идеей". На него-то
и оглядывается художник, чтобы создать именно то, что собирался. Неваж-
но, будет ли этот образец вне его, но перед глазами, или внутри, зачатый
и выношенный в душе. Эти образцы всех вещей заключает в себе божество,
обнимающее духом и число, и вид всего того, что имеет быть созданным:
оно полно теми не ведающими ни смерти, ни перемены, ни усталости облика-
ми, которые Платон зовет идеями. Люди погибают, а сама человечность, по
образцу которой создается человек, пребывает и не терпит урона от людс-
ких страданий и смертей. (8) Итак, по словам Платона, есть пять причин:
то, из чего, то, кем, то, в каком виде, то, наподобие чего, то, ради че-
го; последнее же - это то, что из них получается. Так, в статуе (раз уж
мы начали о ней говорить) то, из чего, есть бронза, то, кем, - художник,
то, в каком виде, - это форма, которая ей придана, то, наподобие чего,
это образец, которому подражал создатель, то, ради чего, - это его наме-
ренье, то, что из них получается, - это сама статуя. (9) То же самое,
говорит Платон, есть и у вселенной: и создатель - то есть бог, и то, из
чего она создана, - то есть материя, и форма - тот облик и порядок, ко-
торые мы видим в мире, и образец - то, наподобие чего бог сотворил эту
прекрасную громаду, и намеренье, с которым он ее сотворил. (10) Ты спро-
сишь, каково было намеренье бога? Сделать добро. Именно так и говорит
Платон: "какая причина создать мир была у бога? Он добр, а добрый не жа-
леет другим ничего благого, - вот он и сделал лучшее, что мог"3. Так
рассуди нас и вынеси приговор, чьи слова, на твой взгляд, всего правдо-
подобнее, - ведь до сужденья о том, чьи слова истиннее всего, нам дале-
ко, как до самой истины.
(11) В утверждениях Платона и Аристотеля названо либо слишком много,
либо слишком мало причин. Если считать причинами все, без чего нельзя
сделать того-то, - названо их слишком мало. Пусть тогда причислят к при-
чинам и время: без времени ничто не будет сделано. Пусть причислят и
место: ведь если делать негде, то и невозможно делать. Пусть причислят
движение: без него ничто не делается и не гибнет, без движения нет ни
искусства, ни изменений. (12) Но мы-то ищем первую и об щую причину. А
она должна быть простой, потому что проста материя. Что это за причина?
Конечно, деятельный разум, то есть бог; а перечисленные вами - это не
отдельные причины, они все зависят от одной, той, которая и действует.
(13) Ты говоришь, что форма есть причина? Но ее придает изделию худож-
ник, она есть часть причины, а не причина. И образец - не причина, а не-
обходимое орудие причины. Образец так же необходим художнику, как резец,
как напильник; без них искусство не сдвинется с места, но они - и не
части его, и не причины. - (14) "Намеренье художника, то, ради чего он
берется что-нибудь сделать, есть причина". - Пусть причина, но не
действующая, а дополнительная. Таких может быть без счета, а мм доиски-
ваемся до общей причины. Нет, без обычной своей тонкости утверждают они,
будто весь мир, как любое законченное изделие, есть причина: между изде-
лием и его причиной - большая разница.
(15) Что же, или вынеси приговор, или (это в подобных тяжбах самое
легкое) потребуй доследования и верни дело. - Но ты скажешь: "Какая тебе
радость терять время на эти пустяки? Они ведь ни одной из твоих страстей
не уймут, ни от одного из вожделений не избавят". - Верно; я тоже считаю
важнее те занятия, которые утишают душу, и сперва исследую себя, а потом
только вселенную. (16) Но времени я, вопреки твоим мыслям, не теряю и
сейчас: ведь если этих исследований не мельчить и не растекаться в не-
нужных тонкостях, они поднимают и возвышают наш дух, придавленный тяже-
лой ношей, но жаждущий распрямиться и вернуться в тот мир, которому он
принадлежит. Тело для духа - бремя и кара, оно давит его и теснит, дер-
жит в оковах, покуда не явится философия и не прикажет ему вольно вздох-
нуть, созерцая природу, и не отпустит от земного к небесному. В этой от-
лучке он ускользает из-под стражи и набирается сил в открытом небе. (17)
Как художники, утомив глаза тонкой и пристальной работой в плохо и скуд-
но освещенной мастерской, выходят на улицу и в каком-нибудь отведенном
для общественного отдыха месте дают глазам насладиться вольным светом,
так дух, запертый в своем темном и унылом жилище, едва только может,
стремится на простор и отдыхает, созерцая природу. (18) Мудрый или ищу-
щий мудрости, хоть и прочно скованы с телом, отсутствуют лучшей своей
частью и направляют помыслы ввысь. Они, словно присягнувшие воины, счи-
тают срок своей жизни сроком службы, и образ их мыслей таков, что жизнь
они принимают без любви и без ненависти и терпеливо несут смертную долю,
хотя и знают, что лучшее ждет их впереди.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97

загрузка...