ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Но он сам
подпортил эту свою славу затейливостью чудовищных речей. (8) По ним вид-
но, что он был изнежен, а не кроток.
Это станет ясно любому, кто увидит его кудрявый слог, и перевернутые
слова, и мысли, нередко величавые, но теряющие силу еще прежде, чем выс-
казаны до конца.
Чрезмерное счастье вскружило ему голову; иногда в этом повинен сам
человек, иногда - время. (9) Там, где счастье широко разливает страсть к
удовольствиям, роскошь начинается с заботливого ухода за телом: потом
хлопочут об утвари; потом с усердьем занимаются домом, стараясь, чтобы
он был обширнее поместья, чтобы стены сверкали заморским мрамором, чтобы
кровля сияла золотом и штучным потолкам отвечали блеском плиты пола. По-
том изысканность распространяется и на обеды; тут ищут отличиться новиз-
ной блюд и переменой обычного их порядка: чем принято обед заканчивать,
то подают сначала, что раздаривалось при входе, то дарят при выходе.
(10) Когда душа привыкнет гнушаться всем общепринятым, а обычное считать
слишком дешевым, - тогда ищут новизны и в речах, то вытаскивают на свет
старинные забытые слова, то выдумывают новые или переиначивают общеиз-
вестные, то принимают за верх изящества частые и смелые переносы смысла,
которых стало так много в последнее время. (11) Есть такие, что обрывают
мысль, видя всю прелесть речи в недоговоренности, в том, чтобы дать слу-
шателю только намек на смысл. Но есть и такие, что каждую мысль тянут и
не могут кончить. Есть такие, что не случайно подходят вплотную к пороку
(для всякого, кто отваживается на что-нибудь великое, это неизбежно), но
этот самый порок любят. Словом, где ты увидишь, что испорченная речь
нравится, там, не сомневайся, и нравы извратились. Как пышность пиров и
одежды есть признак болезни, охватившей государство, так и вольность ре-
чи, если встречается часто, свидетельствует о падении душ, из которых
исходят слова.
(12) И не приходится удивляться, если испорченность речи благосклонно
воспринимается не только слушателями погрязнее, но и хорошо одетой тол-
пой: ведь отличаются у них только тоги, а не мнения. Удивительнее то,
что хвалят не только речи с изъяном, но и самые изъяны. Первое было
всегда: без снисхождения не понравятся и самые великие. Дай мне любого,
самого прославленного мужа - и я скажу тебе, что его век прощал ему и на
что намеренно закрывал глаза. Я укажу тебе много таких, кому изъяны не
повредили, и даже таких, кому они были на пользу, - укажу людей самых
прославленных, которыми принято восхищаться; кто попробует что-нибудь
исправить, тот все разрушит: изъяны здесь так неотделимы от достоинств,
что потянут их за собою. (13) Прибавь к этому, что для речи нет строгих
правил. Их изменяет привычка, господствующая среди граждан, а она никог-
да не задерживается долго на одном. Многие ищут слова в далеких веках,
говорят языком Двенадцати таблиц; для них и Гракх, и Красе, и Курион
слишком изысканны и современны, они возвращаются к Аппию и Корунканию5.
Другие, наоборот, признавая только избитое и общепринятое, впадают в
пошлость. (14) И то и другое - порча, хотя и разного рода, - не меньшая,
право, чем желанье пользоваться только словами яркими, звучными, поэти-
ческими, а необходимых и общеупотребительных избегать. По-моему, и то, и
другое неправильно. Один холит себя больше, чем нужно, другой небрежен
больше, чем нужно: один и на бедрах выщипывает волосы, другой даже под
мышками не выщипывает.
(15) Перейдем к слогу. Сколько примеров всяческих погрешностей могу я
тебе привести! Некоторым по душе слог изломанный и шероховатый: где речь
льется плавно, там они нарочно приводят ее в беспорядок, не допуская ни
одного заглаженного шва; что задевает слух своей неровностью, то им ка-
жется мужественным и сильным. А у некоторых - не слог, а напев, до того
мягко скользит их речь и ласкает уши. (16) А что сказать о таком слоге,
где слова переставляются подальше и, давно ожидаемые, появляются перед
самою концовкой? Или о слоге медлительном, как у Цицерона, полого скаты-
вающемся с мягкими замедлениями, ни на миг не отступающем от некого
обыкновения, размеряемом привычными стопами? И у высказываемых мыслей
изъян может состоять не только в том, что они ничтожны, или простоваты,
или бесчестны, или оскорбляют стыд чрезмерной дерзостью, но и в том, что
они цветисты, что произносятся впустую и звучат громко, но никого не
трогают.
(17) Все эти изъяны вводятся в обиход одним - тем, кто об эту пору
главенствует в красноречии; остальные ему подражают и заражают один дру-
гого. Так, когда был в силе Саллюстий, верхом изысканности считались не-
договоренные мысли, речи, прерывающиеся раньше, чем ожидаешь, темная
краткость. Аррунтий6, человек редкой порядочности, написавший историю
Пунической войны, был саллюстианцем и очень усердствовал в этом. У Сал-
люстия7 сказано: "Серебром сделал войско", то есть набрал его за деньги.
Это полюбилось Аррунтию, ион начал на каждой странице писать так же. В
одном месте он говорит: "Они сделали нашим бегство", в другом: "Гиерон,
царь сиракузский, сделал войну", еще где-то: "Услышанное известие сдела-
ло так, что панормнтанцы сдались римлянам". (18) Я дал тебе только об-
разцы на пробу, а у него вся книга из этого состоит. Что у Саллюстия -
редкость, то у него попадается часто и чуть ли не постоянно, и не без
причины: у Саллюстия такие реченья - случайность, Аррунтий отыскивал их
нарочно. Видишь, что получается, когда за образец берется изъян. (19)
Саллюстий сказал: "Воды повернули к зиме". Аррунтий в первой книге о Пу-
нической войне пишет: "внезапно погода повернула к зиме", и в другом
месте, желая сказать, что год был холодный, пишет. "Ведь год повернул к
зиме". И еще в одном месте: "Он послал шестьдесят грузовых судов, поса-
див на них только солдат и необходимое число моряков, так как северный
ветер повернул к зиме". Аррунтий не перестает совать эти слова куда по-
пало. Саллюстий сказал где-то:
"Среди междоусобиц он старался, чтобы молвы признали его честным и
справедливым". Аррунтий не удержался и в первой же книге поставил: "Мол-
вы широко разгласили о Регуле".
(20) Эти и подобные изъяны, перенятые через подражание, не будут при-
метами испорченной и падкой до наслаждений души; те, по которым можешь
судить о страстях человека, должны принадлежать только ему, от него ро-
диться. У гневливого речь сердитая, у беспокойного - возбужденная, у из-
балованного - мягкая и плавная. (21) Ты видишь, чего добиваются те, кто
выщипывает бороду, местами или всю целиком, кто тщательно выбривает и
выскабливает губы, оставив и отпустив волосы на щеках и подбородке, кто
надевает невиданного цвета плащ поверх прозрачной тоги, кто не захочет
сделать ничего такого, что осталось бы незамеченным, кто дразнит людей,
лишь бы на него оглянулись, и согласен быть выруганным, лишь бы на него
смотрели. Такова же речь Мецената и всех прочих, допускающих ошибки не
случайно, а заведомо и намеренно. (22) Причина тут - тяжелый душевный
недуг. Как после вина язык начинает заплетаться не прежде, чем ум, не
выдержав тяжести, подломится или изменит нам, так и этот род речи (чем
он отличается от пьяных речей?) ни для кого не в тягость, если только
душа не пошатнулась. Поэтому лечить надо душу: ведь от нее у нас и мыс-
ли, и слова, от нее осанка, выраженье лица, походка. Когда душа здорова
и сильна, тогда и речь могуча, мужественна, бесстрашна; если душа рухну-
ла, она все увлекает в своем паденье.
(23) Ежели царь невредим, живут все в добром согласье,
Но лишь утратят его, договор нарушается 8. ..
Наш царь - это душа; пока она невредима, все прочие исполняют свои
обязанности и послушно повинуются; но стоит ей немного пошатнуться, и
все приходит в колебанье. А стоит сдаться наслаждениям, тотчас сходят на
нет все ее уменья, вся деятельная сила, и за что она ни берется, все де-
лается вяло и лениво.
(24) Если я уж взялся за это сравненье, то продолжу его. Наша душа -
то царь, то тиран: царь, когда стремится к честному, заботится о здо-
ровье порученного ей тела, не требует от него ничего грязного, ничего
постыдного; а когда она не властна над собою, жадна, избалована, тогда
получает ненавистное и проклятое имя и становится тираном. Тут-то ею ов-
ладевают безудержные страсти, одолевают ее и сперва ликуют, наподобье
черни, которой мало насытиться вредоносной раздачей и которая старается
перещупать все, чего не может проглотить. (25) Но по мере того как бо-
лезнь все больше подтачивает силы, а удовольствия входят в плоть и в
кровь, одержимый недугом доволен и видом того, на что чрезмерная жад-
ность сделала его негодным, и возмещает собственные наслажденья зрелищем
чужих, став поставщиком и свидетелем похотливых забав, которых сам себя
лишил невоздержностью. Не так отрадно ему обилие услаждающих вещей, как
горько то, что не всю эту роскошь он может пропустить через глотку и ут-
робу, что не со всеми распутными бабами и юнцами может переспать; он пе-
чалится, что упускает немалую часть своего счастья оттого, что тело так
мало вмещает. (26) Разве безумье в том, мой Луцилий, что мы забываем о
неизбежности смерти? о собственной слабости? Нет, оно в другом: никто из
нас не подумает, что он только один! Погляди на наши кухни, сколько там
бегает между очагами поваров: неужто, по-твоему, не покажется, что в та-
кой суматохе пища приготавливается не для одного брюха? Взгляни на наши
винохранилища, на погреба, где собран урожай за много столетий: неужто,
по-твоему, не покажется, что не для одного брюха запечатаны эти вина,
выжатые во многих краях при многих консулах? Погляди, в скольких местах
переворачивают землю, сколько тысяч пахарей пашет и копает, - неужто,
по-твоему, не покажется, что не для одного брюха сеют и в Африке, и в
Сицилии? (27) Мы будем здоровы, будем воздержны в желаньях, если каждый
поймет, что он - один, если измерит свое тело и узнает, как мало оно
вместит и как ненадолго! Ничто так не способствует умеренности во всем,
как частые мысли о краткости нашего века и ненадежности срока. Что бы ты
ни делал, не упускай из виду смерть! Будь здоров.
Письмо CXV
Сенека приветствует Луцилия!
(1) Мне не хочется, мой Луцилий, чтобы ты слишком уж тревожился по
поводу слов и слога: у меня есть для тебя заботы поважнее. Ищи, о чем
писать, а не как; старайся, что пишешь, то и думать, а что думаешь, то
усвоить и как бы запечатлеть собственной печатью. (2) Чья речь покажется
тебе придирчиво вылощенной, у того, так и знай, душа тоже занята пустя-
ками. Великий муж говорит небрежней и уверенней; что бы он ни сказал, во
всем больше убедительности, чем тщательности. Ты знаешь многих молодых
людей с красивой бородой и прической, словно только что вынутых из сун-
дука: от них не жди ничего мужественного, ничего основательного. Речь -
убранство души: если она старательно подстрижена и подкрашена, и отдела-
на, то ясно, что и в душе нет ничего подлинного, а есть некое прит-
ворство'. Стройность речи - украшенье не для мужчины.
(3) Если бы нам дано было увидеть душу человека добра, - какой свя-
тостью, каким кротким величием светилась бы она! Как блистали бы в ней и
справедливость, и отвага, и воздержность, и разумность2, а кроме них и
скромность, и сдержанность, и терпимость, и щедрость и общительность, и
(кто бы этому поверил?) редчайшее в человеке благо - человечность слива-
ли бы свое сиянье. А предусмотрительность, а тонкость вкуса, а самое
возвышенное из свойств - благородство - сколько бы они прибавили красо-
ты, сколько степенности и величавости!
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97

загрузка...